Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
Ляпунов слушал, положив ладонь на мои листы.
— Вадим Александрович. А нельзя ли наладить изготовление настоящего противоцинготного средства? В вашей описи значился хвойный экстракт в бутылках. Выдавать его по ложке, по списку. Ложку проверить проще, чем капусту.
— Сухие сборы и настои приготовить можно, ваше превосходительство. Шиповник, хвою, клюкву. Это мы и будем делать. Но обещать, что они подействуют сами по себе, при любой еде, я бы не стал. Человек выпьет свою ложку и решит, что этого довольно. Начальник склада решит то же самое. От цинги лучше всего помогает не аптекарь с пузырьком, а повар, которому вовремя привезли нужные продукты.
Корнилов снял очки.
— Позволю себе заметить, Вадим Александрович. Противоцинготные средства известны давно. И хвою пили, и клюкву. У меня в аптеке с прошлого года стоит лимонная кислота. Ничего особенно нового вы нам не сообщаете.
— Разумеется. Здесь я ничего нового не открываю. Но если мы знаем, как предупредить болезнь, почему она каждую весну уносит людей?
— Ясно, на что вы намекаете. На организацию.
— Именно так.
Ляпунов собрал мои листы, постучал ими о стол, чтобы сошлись края, и раздал поручения. Проект распоряжения фон Бунге представит сегодня. Деньги и склады через него. Врачебная часть за Корниловым. Наставления пишу я, подписывает Корнилов.
С плесенью я разбирался позже.
Корнилов долго стоял в дверях парильни и смотрел на полки.
Помощников у Семёна было двое. Дегтярев, немолодой санитар из розановского батальона, тот самый, которого Семён летом посылал провожать Аню домой. Медлительный, с тяжелыми руками, он все делал так, как ему показали в первый раз, и никогда не торопился. Глебов был лет на двадцать моложе, из поселенцев, грамотный. До каторги он служил у аптекаря в Самаре. За что его сослали, я не спрашивал. На острове об этом лучше вообще не спрашивать. С тех пор как плесень переехала в Дербинское, Дегтярев топил, кипятил посуду и сливал отвар, а Глебов засевал, вел тетрадь и проверял силу партий лунками не хуже Семёна.
Наставление я написал ночью, на четырех листах, от засева до готовой мази и проверки силы. Ничего нового для этих двоих там не было, все это они уже делали руками. Новым было только то, что теперь это записано и будет лежать у Корнилова в столе.
— Отвечать за плесень будете вы, Сергей Павлович, — сказал я. — Не эти двое. Они не врачи.
— Хм, — сказал Корнилов.
— Второе. Баню надо вернуть людям. Зимой вошь страшнее японца, а мыться им негде. Плесени нужна отдельная комната. С печью, с окном, с полом, который можно мыть, и чтобы туда не ходили посторонние.
Корнилов подумал.
— При тюремной аптеке есть комната. Окно на север, печь хорошая. Под ней погреб.
— Погреб я посмотрю сам. Сухую культуру надо держать в холоде и в сухости. Если там сыро, я лучше увезу ее с собой, чем вы ее здесь сгноите.
Погреб оказался сухим. Я обошел его, потрогал стены и пол и только после этого согласился оставить пробирки.
— Третье. Дегтярева и Глебова освободить от всех других работ. Про Дегтярева я с Розановым договорился. Глебова наймете, он поселенец.
— Хорошо, — сказал Корнилов.
— Каждая партия под своим номером. Если на пленке пятно не того цвета, если отвар помутнел или закис, банку целиком в канаву. Без жалости. Мазь, у которой сила не проверена, не выдавать. Проверять лунками и линейкой, как Семён показывал. Слабая партия в дело не идет.
Глебов кивнул.
— И последнее. Не мажьте ею все подряд. Она для гнойных ран, флегмон, вскрытых гнойников. На этом ее проверили, и на этом она работает. От чахотки она не помогает, от тифа тоже. От цинги тем более.
— А от зубов, ваше высокоблагородие? — спросил Глебов. — Тут уже приходили просить.
— От зубов не мазать.
Корнилов смотрел на ряды банок под ватой.
— А если что-нибудь пойдет не так?
— Тогда прекращайте выпуск, Сергей Павлович. Лучше оставить больного без этой мази, чем дать ему неизвестно что.
Корнилов посмотрел на меня, потом кивнул.
Два дня, которые я отводил себе на сдачу дел, пролетели быстро.
На кухне при складах я собрал фельдшеров, кашеваров, Дегтярева и двух унтер-офицеров, которых прислал Розанов. Шилов пришел сам. Кашевар из каторжных, услышав про хвою, первым делом поставил на огонь котел и сунул туда еловые ветки целиком. Котел пришлось снимать мне самому. Потом мы резали хвою, перебирали на столе шиповник, засыпали бруснику в выпаренную бочку и рубили капусту. Кашевар смотрел, как бруснику заливают холодной водой и не ставят на огонь, и молчал. Но, по-моему, так до конца и не поверил.
У Розанова в батальоне хвою пили с первого же утра. По его словам, ругались так, что было слышно в штабе.
Потом я писал. Наставлений вышло два. Первое было для окружных лазаретов. В нем перечислялись признаки, на которые надо смотреть раньше, чем зашатаются зубы. Рыхлые десны, которые кровят от нажатия пальцем. Мелкие кровоизлияния у корней волос на голенях. Ломота в ногах, синяки от пустяка. Старые рубцы, которые начинают расходиться, а у каторжных рубцов хватает. Второе наставление предназначалось для заведующих складами и казенными кухнями: что, где и как хранить и сколько давать на человека. Писари Пермякова переписали оба в шести экземплярах.
Распоряжение Ляпунов подписал при мне.
— «Обязать поселенцев». Нет. Поселенцев я обязать не могу. Войска и тюрьму могу. Поселенцам предлагается сдавать ягоду и капусту в казну по твердой цене.
Он исправил и стал читать дальше. Деньги на заготовки отпускались из сумм на чрезвычайные расходы, под отчет фон Бунге. Под ягоду и капусту отводились два склада при Дербинском и тюремные погреба. Поселенцев на сбор и перебор нанимали за деньги или за муку, по их выбору. Каторжных назначали от тюрем на квашение и выпаривание бочек. Врачебный надзор поручался Корнилову, войска Розанову, учет Пермякову. Лазареты доносили о цинге Корнилову каждые две недели, Корнилов губернатору раз в месяц.
Ляпунов расписался и положил перо.
— Ваш преемник найдет это у меня на столе, — сказал он. — Отменить он сможет, только изложив мне причины. Письменно.
К тому дню артель Шилова, двенадцать поселенцев, уже ходила по Тыми за шиповником. На кухне стояли три бочки брусники и одна капусты. Для острова это было ничтожно мало. Зато все это уже значилось у Пермякова в книге, под номерами.
Акт приема лабораторных материалов Корнилов подписывал в предбаннике, на лавке. Пробирок с сухой культурой, запаянных, четырнадцать. Колба с живым посевом одна. Чашек Петри девятнадцать. Ступка, весы, воронки, спиртовки, градусник. Мази третьей партии девять банок, четвертой одиннадцать. Тетрадь записей одна. Наставление на четырех листах одно.
Корнилов прочел акт, снял очки, протер их платком и сказал «хм». Потом подписал.
— Удивительный вы человек, Вадим Александрович, — сказал он, отдавая мне перо. — Уезжаете, а распоряжаетесь, куда мне весной девать клюкву.
Мы выехали на рассвете. Подводу выписал Пермяков, по ведомости, и, по-моему, с облегчением: больше я ему ничего не диктовал.
Ракитин пришел к складам, когда Семён увязывал ящик.
— Видите, Вадим Александрович, — сказал он. — Прошения подавать не пришлось.
— Именно так. Кто-то в Петербурге подал его за меня.
— В Петербурге таких много. Посмотрим, что будет дальше.
Он пожал мне руку, потом, подумав, Семёну.
— А я пока здесь. Дальше посмотрим. Будет провод, сообщу, что да как. Кланяйтесь Анне Николаевне.
Дорога к проливу заняла четыре дня. Дважды подвода садилась в грязь, и мы вытаскивали ее втроем, вместе с ездовым. Ночевали в зимовьях, где на стенах было вырезано больше фамилий, чем в ведомостях Пермякова. Впервые за все лето мне не несли бумаг на подпись.
На проливе Семён первым делом спросил Петра. Тот нашелся у лодок, коренастый, в халате и нерпичьих сапогах. Он выслушал Семёна, посмотрел на меня и сказал по-русски:
