Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
А о том, какая она молодец, скажу потом.
— Короткий. Пришлось вести еще раз.
— Трубку чем держала, пока бутыль несли?
— Пальцами.
Она помолчала.
— Я знала, что ты это спросишь.
Вторая тетрадь была моя, с наставлениями. На полях карандашом, ее рукой: «У Бармина пульс на запястье пропал за минуту до провала. Сонная тоже не прощупывалась. Сердце шло».
— Самойлов стоял у окна и говорил, что я его мучаю. Потом присел перед бутылью и смотрел на пузыри. Долго.
— А потом?
— Потом написал Ремезову, что видел. Больше ничего.
Я закрыл тетрадь. Говорить тут было особенно нечего. Второе межреберье, по верхнему краю третьего ребра, сосуды идут под нижним. Зажимом тупо, до провала. Это просто написать. А сделать это одной, без операционного опыта, на рыбацком столе, человеку, который синеет и перестает дышать у тебя под руками, при враче, который отошел к окну, мягко говоря, не просто.
— Я всегда в тебя верил, — сказал я. — Только не рассчитывал, что начнешь работать так скоро.
— Я тоже не рассчитывала. Но деваться было некуда.
Приказчик с рыбалки пришел к вечеру, в чесучовом пиджаке и в сапогах, вычищенных явно ради такого случая. С ним явился начальник телеграфной станции, Фенин отец, в форменной тужурке, застегнутой на все пуговицы. Оба долго вытирали ноги о решетку у крыльца. Потом сели на лавку у стены и не знали, куда себя девать.
— Вы, стало быть, над Анной Николаевной начальство, — издалека начал приказчик.
— Был. Теперь — нет.
— Все равно… Вы ей муж.
— Это да… но вы лучше прямо скажите, что нужно.
Приказчик посмотрел на телеграфиста, телеграфист на приказчика. Говорить снова взялся приказчик.
— Попросите, чтоб больницу не закрывали. Мы ведь как жили. Человек ногу зашибет, рука загноится, грыжа выйдет, и вези его в Николаевск, сутки водой, если шхуна идет. А шхуна раз в неделю. А зимой и вовсе никак, пока лед не встанет. Так и мерли. А теперь на мысу больница. И рыбалка знает, и стойбище, и с лимана люди приходят.
— Строгая Анна Николаевна, — сказал телеграфист. — Моих с крыльца погнала. Руки не вымыли. Это она правильно.
— Строгая, — согласился приказчик. — Евсея с того света вытащила. Вся рыбалка видела, как его везли. Мы думали, покойника везем. А он через две недели на катере в Николаевск ушел и ругался, что бочек с собой не дают. Покойники так не ругаются.
Аня стояла у печи и молчала.
— Решать буду не я, — сказал я. — Пункт при николаевском госпитале, его заводили на пробу. Но думаю, оставят. Закрыть то, что есть, труднее, чем не открывать вовсе.
Шестаков кашлянул у двери.
— Так ведь и не собираются закрывать, Вадим Александрович. Федор Ильич мне перед отъездом говорил. Раз, говорит, завелось у госпиталя отделение на мысу, пусть стоит. Пункт останется, я при нем, потом кто-то другой будет. Здешних больных велено принимать, раненых больше не будет. А дальше начальство само решит. Там у них виды на этот мыс. Зимой почту на остров по льду повезут, станцию будут расширять, рыбалка растет. Говорят, и для развития края нужно.
— Для развития, — важно повторил приказчик. Слово ему понравилось.
Приказчик с телеграфистом посидели еще немного, успокоившись, поговорили про кету и ушли, на всякий случай еще раз вытерев ноги у крыльца, на этот раз при выходе.
Семён в это время сидел на крыльце и прилаживал петлю к ящику с посудой. После ухода гостей Аня вышла к нему, и я следом.
— А ведь ты все правильно придумал, — сказала она мне. — Про этот пост. Никто, кроме тебя, не догадался, что он нужен. Не будь твоего письма, я бы осталась в Александровске. Евдокия Ильинична неделю уговаривала меня и без толку.
Я слегка кивнул. Да, вот такой умный и сообразительный.
Семён напряженно и с большим вниманием смотрел на котел под навесом. Котел кипел, Семён молчал — прямо-таки начало стихотворения. На суде он, помню, чувствовал себя гораздо спокойнее. Хорошо, что Аня не обратила на это внимания.
Через три дня мы уехали со шхуной.
В Николаевске Ремезов отпустил Аню в тот же день. Подписал бумагу, что сестра Дмитриева пункт сдала и с пункта отбыла, и потер одну руку о другую.
— Ваш перевязочный пункт я так и не увидел, — сказал он. — Зато прочел о нем больше отчетов, чем о собственном хирургическом. Счастливого пути, Анна Николаевна.
До Владивостока пароход шел четверо суток. Море было пустое. Я спал, ел и снова спал. Из Владивостока мы поездом добрались до Харбина. Там по моему предписанию нам выдали билеты до Петербурга: два первого класса за казенный счет и один второго, на имя Луткова Семёна.
Дальше пошла знакомая дорога. Мы ездили по ней столько, что я мог бы называть станции раньше кондуктора. Аня — точно так же. В первый раз по этой дороге она ехала на войну, в теплушке, с санитарным отрядом. Теперь она возвращалась в первом классе и два дня писала отчет для Главного управления Красного Креста. Потом достала учебник анатомии и сказала, что отстала от курса и будет догонять.
Семён ехал во втором классе. Наган он по привычке носил под пиджаком, хотя за всю дорогу тот ему, к счастью, ни разу не понадобился.
В вагонах ехали офицеры из армии, отпущенные домой. В коридоре до ночи говорили о том, кто чем займется, когда приедет. Про войну почти не вспоминали.
За всю дорогу ничего не случилось. Даже чемоданы у нас никто не попытался украсть.
В Москве мы перешли через Каланчевскую площадь с одного вокзала на другой, и наутро поезд пришел в Петербург.
На Николаевском вокзале было как всегда: носильщики, толпа, дым. Извозчик повез нас по Суворовскому. Когда проезжали дом, где я снимал каморку на четвертом этаже, Аня посмотрела в окно. Я тоже посмотрел. Ни она, ни я ничего не сказали.
Швейцар у подъезда был тот же, только ливрея на нем будто бы успела потемнеть. Увидев нас, он побежал за Кузьмой Егоровичем.
Тот пришел с кольцом ключей и выслушал, что мы вернулись, так, будто мы отлучались на час.
— Протапливали раз в неделю, как договаривались, — сказал он. — Никого не пускали.
— А где же хозяин?
— По-прежнему живет за границей.
Квартира стояла чужая. Мебель в чехлах, на стеклах пыль, в комнатах холодно. Аня прошла по всем комнатам и открыла форточки. Потом мы вдвоем сняли чехлы. Под ними удивительным образом все оказалось на месте.
Семён спустился к себе во двор. Когда через полчаса я туда зашел, засов он уже проверил и теперь в лаборатории мыл пустые полки. Ставить на них пока было нечего.
— Зачем ты их моешь?
— Пыль, Вадим Александрович. Нехорошо. Потом понадобятся.
На ужин были плюшки, которые Семён принес снизу, колбаса из лавки и чай из самовара. Решили не готовить.
Ночью я проснулся и долго не мог понять, чего не хватает. Потом понял: тайги за окном. Под окном проехал извозчик, и стало совсем тихо.
Утром я пошел в лечебницу. В управление явиться тоже следовало, но оно до обеда никуда не денется, а до лечебницы четыре минуты ходьбы.
Шагов за сто до ворот я увидел Веденского. Он шел навстречу быстро, опустив голову, с саквояжем в руке, и заметил меня, только когда едва не налетел.
— Вадим Александрович!
Саквояж он поставил прямо на тротуар и схватил мою руку обеими руками.
— Живой. Господи. А мы тут читали про Сахалин в газетах и ничего не понимали. То остров взят, то не взят, то японцы уходят… Вы когда приехали?
— Вчера.
— Здорово, — сказал он и все не отпускал руку. — И сразу сюда.
— А куда же еще!
Веденский перестал улыбаться и оглянулся на ворота.
— Вы туда сейчас?
— Туда!
— Не надо туда. То есть надо, конечно, только не сейчас. Пойдемте сначала выпьем кофе. Я с дежурства, мне все равно нужно, чтоб не заснуть. Не люблю днем спать, потом голова дурная. Я вам кое-что расскажу, а потом идите.
