Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
— Доктор?
— Доктор, — подтвердил Семён.
Петр поднял палец.
— Сестра. Чай. Фунт.
Что это значит, мы разобрались не сразу. Выходило, что Аня обещала фунт чаю тому, кто привезет ей известие обо мне. Японская разведка за мою голову давала тысячу рублей. Курс был не в мою пользу, но предложение Ани мне нравилось больше.
Платили мы все равно сами, деньгами, половину вперед, как здесь заведено. От фунта чая Петр отказываться не собирался.
Пошли, когда встала вода. Петр долго смотрел на нее у берега, потом сел на корму и сказал своим два слова. Лодка была узкая, плоскодонная. Нас с Семёном посадили посередине, на ящики, и знаками велели не вертеться. Перед тем как оттолкнуться, Петр достал кисет и бросил в воду щепоть табаку. Потом вторую.
— Хозяину воды, — сказал Семён. — Шабанов говорил, они с этого лета по две бросают.
— Почему по две?
— В проливе что-то есть. Какой-то дух.
Я посмотрел за борт. Вода как вода, серая, с мелкой зыбью.
Путь был долог. Материк приближаться не спешил, но деваться ему было все-таки некуда. Сначала низкий берег, потом лес за ним, потом на пригорке бревенчатый дом с проводами. Ниже, шагах в ста от воды, стоял длинный склад, а у самой воды навес, под ним козлы и два котла. Под одним горел огонь, и над котлом шел пар.
— Кипятит, — сказал Семён.
Я и сам видел.
В стойбище за рыбалкой залаяли собаки. По склону от ручья поднимался солдат с ведрами. Он остановился, поставил ведра и что-то закричал наверх.
Дверь склада открылась. На крыльцо вышла женщина в фартуке и белой косынке. Мокрые руки она держала перед собой, как держат после рукомойника, когда полотенце не под рукой.
Аня посмотрела на лодку, на Петра на корме, на Семёна. Потом на меня. И так и осталась стоять.
Я поднялся в лодке во весь рост. Лодка качнулась, Петр сердито сказал что-то по-гиляцки.
* * *
* * *
Глава 9
Вылезать из такой лодки по-человечески нельзя. Я перевалился через борт в воду, по колено, и пошел к берегу. Сапоги сразу набрали воды, и с этим ничего нельзя было поделать.
Аня сошла с крыльца. Сначала шагом, потом быстрее, а потом побежала, придерживая косынку.
Она остановилась в шаге от меня и посмотрела на свои мокрые руки, как будто не решила, можно ли ими до кого-то дотрагиваться. Потом решила, что можно, и обняла меня.
Так мы и стояли. Плечи у нее вздрагивали. Она молча плакала.
— Все хорошо, — сказал я и гладил ее по спине. — Все уже хорошо, Аня. Война кончилась. Совсем.
— Я знаю, — ответила она мне в китель.
— Ну вот.
— Я знаю, что кончилась. А ты не появлялся.
Ответить на это было нечего. Я гладил ее и смотрел поверх косынки, как Петр с Семёном вытаскивают лодку на гальку. Солдат с ведрами неподвижно стоял на склоне. Второй вышел из-под навеса и тоже замер, как столб. На крыльцо вышли девушка в платке и человек в фельдшерском кителе. Смотрели все. На Лазаревом мысу, видимо, давно ничего не происходило. А теперь появилось что-то вроде кино, только не на экране.
Потом плечи у Ани перестали вздрагивать. Она постояла еще немного, уже тихо, молча, и отстранилась. Вытерла лицо ладонями, поправила косынку и пристально посмотрела на меня.
— Худой какой.
— А в тайге с едой как-то не очень…
— И борода.
— Сбрею.
— Да, побыстрее. А то как сахалинский поселенец.
Это уже была прежняя Аня.
Петр подошел к нам с тем видом, с каким подходят за расчетом. Девушка в платке спустилась с крыльца и встала рядом с ним.
— Он говорит, доктора привез, — сказала она. — Чай.
— Феня, выдайте ему фунт.
Феня пошла в дом. Петр остался ждать. Деньги он с нас уже получил, половину вперед, как здесь заведено, но от чая отказываться не собирался. Чай он принял из Фениных рук, понюхал сквозь бумагу, сделал довольную физиономию и сунул за пазуху.
Семён стоял у лодки, у ящиков, и не подходил. Смотрел вниз. Аня подошла сама.
— Семён…
Он поднял голову.
— Здравствуйте, Анна Николаевна.
Он сказал это, повернувшись так, чтобы Аня оказалась справа.
— Левым ухом плохо слышит, — объяснил я. — Взрывом порвало перепонку. Говори ему справа.
— Я заметила.
Семён помолчал и спросил о деле, как будто ничего другого и не ждал:
— Ящик дошел, Анна Николаевна? С опилками?
— Дошел. Опилки были сырые до самого дна. Все шесть банок целы. Пойдемте, — сказала Аня нам, — покажу, что у меня здесь.
Осмотр начался с котлов. Луженый пришел из интендантства по требованию, чугунный она выторговала у приказчика. Один кипел с утра до вечера, второй стоял вымытый, вверх дном. Козлы под навесом, носилки, двое казенных и двое из жердей с мешковиной. Одеяла в брезенте. Воду брали из ручья выше по склону.
В большой комнате стояли шесть коек. Две были заняты. На одной сидел, свесив ноги, рабочий с рыбалки, с рукой, перевязанной от кисти до локтя. На другой, у окна, лежал гиляцкий мальчик лет десяти с забинтованной ступней и смотрел на меня так, как смотрят на начальство, от которого неизвестно чего ждать.
— Флегмона предплечья, — сказала Аня. — Вскрыла четыре дня назад, два разреза, дренаж. Жара нет со вчерашнего дня. Мальчик ошпарил ногу в стойбище, его принесли на третий день, когда уже пошли пузыри и краснота. Я его забрала сюда, потому что в стойбище его мазали медвежьим жиром.
— Жир сняла?
— Отмочила. Он орал на весь мыс.
У печи стоял бак с крышкой. На крышке углем, крупно: «Кипяченая. Не трогать». Я приподнял крышку. Вода как вода, чистая.
— Сначала ей хотели мыть полы, — сказала Аня.
За дощатой перегородкой была перевязочная. Стол под клеенкой, от рыбаков, на нем раньше разделывали кету. Рукомойник на гвозде у самого стола, под ним таз. Полка, на ней эмалированный лоток с инструментом в карболке и склянки с ярлыками. Кружка Эсмарха на гвозде. У стены топчан: здесь она спала. Окно расширяли, это было видно по свежему наличнику. Дверь в перевязочную была шире, чем полагается двери в складе.
— Носилки не проходили, — сказала Аня. — Плотник сделал обычную. Я заставила переделать.
— Он, наверное, был счастлив.
— Уехал с первым катером и не попрощался.
Я посмотрел на рукомойник, на таз, на стол. В Маньчжурии я мечтал о такой перевязочной, когда оперировал в фанзе под брезентом. Здесь все стояло там, где нужно.
С полки Аня сняла тетрадь.
Номер. Звание, имя и фамилия. Откуда доставлен. Когда прибыл. Чем ранен или болен. Что сделано. Куда отправлен. Записей набралось три с лишним страницы. Солдаты, дружинники, рыбаки, двое гиляков, старуха из стойбища с нарывом. Я читал и водил пальцем по строкам, как Пермяков по своей книге. Одна запись была весьма длинная.
«Бармин Евсей, рабочий рыбалки. Доставлен лодкой. Сдавление груди ящиком справа, переломы ребер, воздух под кожей шеи и лица, дыхание справа не прослушивается, звук коробочный, трахея сдвинута влево. Пульс сто сорок, слабый. Разрез во втором межреберье по средней ключичной линии, зажимом до провала, дренажная трубка под воду. Воздух вышел. Пульс через десять минут сто двадцать. Трубка удалена на шестой день. Отправлен в Николаевск с доктором Самойловым на девятый».
Почерк был ее. Ниже, другой рукой, помельче: «Операция произведена сестрой Дмитриевой в присутствии врача». И подпись Самойлова.
Я прочел это, потом посмотрел на нее так, будто впервые увидел. Вот это да.
— Троакара не было, — сказала Аня. — Игла от Праваца короткая. Я по твоей тетради, там написано, как без троакара.
— Разрез? — я решил взять себя в руки.
Не знаю, правильно или нет, но самым большим комплиментом ей, наверное, стало бы то, что я говорю с ней, как с коллегой, а не как с девчонкой, ко всеобщему удивлению сделавшей все правильно.
