Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
— Что случилось, Борис Михайлович?
— Не здесь.
Он подхватил саквояж и взял меня под руку, как берут больного, который может упасть. Так мы и пошли, только не к воротам, а от них, на Кирочную.
Кофейня оказалась та самая, небольшая и чистая, с пятью столиками и с зеркалом во всю стену. Весной сюда меня привозил граф Батурин, тоже поговорить. Похоже, приятных новостей в этом заведении не сообщают. Кофе здесь, впрочем, был хороший, это я помнил.
Веденский сел спиной к зеркалу и заказал два кофе.
— Беликова у нас теперь нет, — сказал он, едва официант отошел. — Перевели в Москву. На повышение.
Вот тебе и раз. И это, похоже, только начало рассказа.
— В августе пришла бумага. Место старшего врача в Москве, больница втрое больше нашей. Он отказался. Через неделю его куда-то вызвали, и вернулся он оттуда мрачным, как сыч. Сказал нам в ординаторской, что ехать придется. Кто его уговаривал или кто приказывал, не объяснил.
— Он совсем не хотел ехать?
— Не то слово.
Принесли кофе. Веденский обжегся и поставил чашку.
— А вместо него прислали некоего Громова. Александр Николаевич Громов, доктор медицины, статский советник. Исполняющий обязанности старшего врача. Ждет утверждения. Говорят, ждать ему недолго.
— Кто говорит?
— Все. И сам он в первую очередь.
— И что он за человек?
Веденский повертел чашку на блюдце.
— Знаете, сначала он мне даже отчасти понравился. Пусть он, раз Беликов уехал. Сорок три года, держится прекрасно, говорит еще лучше. На первом собрании он сорок минут рассказывал нам о больничной гигиене, о вентиляции палат и о том, как это устроено в Берлине. Лечебница, говорит, должна стать образцовой. Я слушал и думал: наконец-то. Может, дадут навести порядок, переделать тут то, что нужно переделать. А потом он ушел в кабинет, и в палатах его больше не видели.
— Совсем⁈ — я вытаращил глаза.
— Почти что так. В первый день он обошел все корпуса с Сутугиным, и Сутугин записывал, сколько коек и сколько простыней. Больных Громов не смотрел. Ни одного.
— А как врач он что-нибудь умеет?
Кто такой Сутугин, спрошу позже. Веденский явно забыл, что я с этим господином не знаком.
— Не знаю. Честное слово, не знаю. Диссертация у него есть, по физиологии пищеварения, двенадцать лет назад. Статей штук двадцать, я прочел две. Обе о больничном хозяйстве. Служил в разных местах, нигде дольше трех лет, и отовсюду уходил с повышением. Лечил он, по-моему, лет десять назад последний раз. Николай Сергеевич называет его доктором канцелярских наук.
— Похоже на Лебедева.
— Он и похлеще говорит. Только теперь не при всех.
— А слушать Громов кого-нибудь умеет?
— Себя. — Веденский отпил наконец кофе. — В первую же неделю он велел сократить перевязочный материал на треть. Сравнил наши ведомости с обуховскими и решил, что мы перевязываем слишком роскошно. Николай Сергеевич пошел к нему и полчаса объяснял, что у нас половина хирургических больных гнойные. Громов выслушал, поблагодарил и сказал: ваше мнение я учел. На другой день приказ вывесили в канцелярии.
Урезать перевязку в отделении, где гноится чуть ли не каждая вторая койка. Через месяц такая экономия обойдется вдвое дороже, только считать это будет уже не Громов.
— И еще рапортички, — продолжал Веденский. — Каждый ординатор к десяти утра подает ему письменно, сколько больных, сколько поступило, сколько выписано и что назначено. Все то же самое пишется в скорбные листы, но скорбные листы он не читает. Я теперь пишу больше, чем лечу.
— Кто такой Сутугин?
— А, Сутугин. — Веденский махнул рукой. — Громов привел с собой двоих. Сутугин у нас теперь помощник старшего врача. Такой должности у нас никогда не было, а теперь есть. Он врач, но у постели я его редко вижу. Ходит по корпусам с книжкой и записывает, кто когда пришел, кто когда ушел, сколько сожгли дров. С Барановым они сошлись в первый же день. Баранов при них прямо расцвел.
— А второй?
Веденский помолчал.
— Второй Шершнев. Аркадий Петрович. Он на вашем месте, Вадим Александрович.
Так…
— Через неделю после отъезда Беликова Громов провел его через управу. Сверхштатным ординатором, на ваше место, другого свободного не было. Я ходил к Громову и говорил, что место было обещано вам, что вы в действующей армии и вернетесь. Он сказал: обещал не я. И еще сказал, что доктор Дмитриев, насколько ему известно, получил на Сахалине должность, рядом с которой место ординатора просто смешно.
Значит, отсюда меня убрали, потому что у меня есть остров. А с острова, потому что кончилась война. Удобно вышло, кто бы это ни устроил. Второй раз за два месяца мое место понадобилось кому-то другому. В первый раз я этому обрадовался.
— Что он за человек, этот Шершнев?
— Лет тридцати пяти. Вежливый. Очень вежливый. Со всеми соглашается, чуть ли не записывает за Громовым каждое слово и каждое слово ему потом пересказывает. Наши, по-моему, тоже. Оперировать не любит. На прошлой неделе ночью привезли ущемленную грыжу, дежурил он. Послал Прохора на квартиру за Николаем Сергеевичем, а сам ждал в приемной. Хорошо, что Николай Сергеевич был дома.
С ущемленной грыжей не ждут. Не окажись Лебедев дома, к утру больного понесли бы в мертвецкую, а в рапортичке у Шершнева значилось бы, что поступил он в безнадежном состоянии.
— А Кулагин?
— Петр Андреевич молчит и работает за двоих. За себя и за Шершнева. Шершнев потом подписывает.
— Николай Степанович?
— Держится. Сутугина он не выносит, и это взаимно.
— С вами Громов как?
— Вежливо. Он со всеми вежлив. Так вежлив, что сразу понятно, кто здесь кто. Николаю Сергеевичу он однажды при всех объяснил, как надо мыть руки перед операцией. На втором собрании Николай Сергеевич опять возразил ему что-то про перевязку. Громов дослушал и сказал: господа, я никого не держу. Кому у нас тесно, тот волен искать место по душе, в Петербурге много лечебниц. Сказал и улыбнулся. Улыбка у него очень добрая.
— И что теперь?
— Не знаю. Никто не знает. — Веденский потер лоб. — Говорят, бумага об утверждении уже в управе. Говорят, у него кто-то есть, и не в управе, а выше. Кто, неизвестно. Сам он об этом не говорит, но держится так, будто вопрос решен. Николай Сергеевич считает, что мы ему нужны года на два, как ступенька. Образцовая лечебница, отчеты, управа довольна, а дальше учреждение побольше. А потом, может, и еще выше.
— А пока?
— Пока он ждет. А когда утвердят, начнет. Сутугин уже присматривает людей на наши места.
Веденский отодвинул пустую чашку.
— Николай Сергеевич уходит, Вадим Александрович. Ему предложили место в большой больнице. Он пока не ответил, но ответит. И я, наверное, тоже уйду. Еще не решил куда.
Он помолчал.
— Жалко. Я к этой развалюхе привык. К ординаторской, к самовару, к Рыжику даже. Он меня каждое утро встречает у ворот, как будто я ему что-то должен. Но работать там, где тебе каждый день дают понять, что ты лишний, я не умею. Николай Сергеевич тоже не умеет.
Он поднял на меня глаза.
— Я вам все это рассказываю, чтобы вы не входили туда вслепую. Ищите себе место. С вашим именем вас возьмут куда угодно.
— Нет, — сказал я.
— Что нет?
— Никуда я не пойду, Борис Михайлович.
Веденский непонимающе посмотрел на меня.
— Больницу какому-то карьеристу-проходимцу я оставлять не собираюсь.
* * *
Историческая справка
Двойственность отношения японской армии к противнику в Русско-японской войне 1904–1905 годов
Отношение японских вооруженных сил к русским военным и ополченцам в период кампании 1904–1905 годов строилось на строгом разделении противника на легитимных комбатантов и «вооруженных мятежников». Это породило исторический парадокс: беспрецедентное рыцарство по отношению к одним и безжалостные внесудебные расправы над другими.
1. Идеология Бусидо и «Милосердие сильного»
