Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
Поведенческий стандарт японского офицерства базировался на самурайском кодексе, адаптированном для современной армии. В 1899 году просветитель Инадзо Нитобэ опубликовал на английском языке книгу «Бусидо: Душа Японии», которая стала идеологическим манифестом как для внутреннего, так и для внешнего пользования.
Одной из главных добродетелей Бусидо объявлялось Дзин (сострадание, милосердие). Кодекс гласил, что истинный воин обязан сражаться насмерть, но поверженный или сдавшийся враг заслуживает безусловного уважения и великодушия. Добивать безоружного объявлялось уделом трусов и простолюдинов.
Этому стандарту демонстративно следовали главные герои войны:
Генерал Марэсукэ Ноги (осада Порт-Артура): После капитуляции русской крепости Ноги под угрозой трибунала запретил своим солдатам мародерство и насмешки над пленными. Встреча со сдавшимся генералом А. М. Стесселем в местечке Шуйшингау прошла с высочайшим почтением. Ноги позволил русским офицерам сохранить личное холодное оружие в знак признания их доблести и организовал совместную медицинскую помощь раненым.
Адмирал Хэйхатиро Того (Цусимское сражение): После полного разгрома русского флота Того лично прибыл в японский военно-морской госпиталь в Сасебо. Он навестил тяжелораненого командующего Второй Тихоокеанской эскадрой вице-адмирала Зиновия Рожественского, чтобы лично засвидетельствовать свое уважение к стойкости побежденного противника.
2. Образцово-показательные лагеря для военнопленных
Благородство высших чинов подкреплялось государственной политикой Японии, стремившейся доказать странам Запада свой статус «цивилизованной державы первого ранга». Япония скрупулезно соблюдала Женевскую и Гаагскую конвенции по отношению к регулярной русской армии.
Лагерь в Мацуяме: Стал витриной японского гуманизма. Русские военнопленные получали содержание, соответствующее их чинам.
Быт и свободы: Солдатам было разрешено построить православный храм, проводить спортивные состязания и театральные постановки. Офицеры имели право свободно перемещаться по городу в дневное время, снимать частные квартиры, посещать горячие источники и местные магазины.
Медицина: Японский Красный Крест оказывал пленным ту же помощь, что и собственным солдатам. Международные наблюдатели и западная пресса фиксировали беспрецедентно низкий уровень смертности в японских лагерях.
3. Правовой статус и расправы над ополченцами Сахалина
Контраст с событиями на Сахалине объяснялся не падением дисциплины, а сухой юридической казуистикой военного времени. Японское командование строго классифицировало противника, и сахалинские защитники не попали в категорию военнопленных.
Состав обороны: Из-за нехватки регулярных войск оборона Сахалина опиралась на добровольческие дружины, набранные из ссыльнопоселенцев и каторжан в обмен на обещания амнистии.
Статус «франтиреров»: Эти отряды не имели единой военной формы, знаков различия, действовали партизанскими методами и не подчинялись стандартной армейской структуре. Согласно законам и обычаям сухопутной войны того времени, они классифицировались как «франтиреры» — незаконные комбатанты.
Уголовно-карательный подход: Для японцев вооруженный каторжанин был не солдатом вражеской армии, а бандитом, разбойником и мятежником. На таких людей действие Бусидо и международных конвенций не распространялось.
Следствие: Попадание партизанских отрядов в плен приводило к немедленным военно-полевым судам. Пленных казнили, рассматривая это не как военное преступление, а как полицейскую зачистку территории от вооруженных криминальных элементов.
* * *
Глава 10
Веденский покачал головой.
— Боюсь, вы мало что сможете сделать.
— Посмотрим.
— С Барановым воевать было можно. Баранов пишет доносы. А этот пишет приказы, и управа их утверждает.
— Вот и глянем, что именно она утверждает.
Он собрался возразить, но зевнул и прикрыл рот ладонью. Ночь у него, видимо, выдалась тяжелая. На манжете засохла кровь, и он этого не замечал.
Я подозвал официанта и расплатился. Веденский попытался заплатить за себя, но я ему не позволил.
На улице он перехватил саквояж в левую руку, а правую подал мне.
— Только не горячитесь там. Возможно, он этого и ждет. Думаю, он понимает, что вы будете недовольны своим увольнением.
— Значит, не дождется.
— Я серьезно, Вадим Александрович.
— А вы куда теперь?
— Домой. — Он вздохнул. — Надо выспаться, хотя ненавижу днем спать.
Он, сутулясь, пошел к Литейному, а я вернулся на Тверскую.
У ворот лечебницы на табурете сидел Прохор. На коленях у него лежала толстая конторская книга, а карандаш он держал в кулаке, как ложку. Увидев меня, Прохор вскочил, книга поехала с колен, и он поймал ее у самой земли.
— Вадим Александрович! Вернулись!
— Вернулся. Здравствуй, Прохор.
— А мы уж тут… — Он не договорил и посмотрел на книгу. — Мне вас записать надо.
— Это еще зачем?
— Велено. Кто пришел, к кому, во сколько. Господин Сутугин вечером проверяет.
Он раскрыл книгу на колене. Страница была исписана крупными печатными буквами, по одной фамилии в строке, и против каждой стоял час. Прохор, судя по всему, писал редко и без всякого удовольствия.
— А вас как писать-то? Служащим или к кому?
Хороший вопрос. Я и сам хотел бы знать ответ.
— Пиши: Дмитриев. Остальное потом.
Рыжик выбрался из-за дровяного сарая, гавкнул для порядка, разобрался, кто пришел, и пошел ко мне боком, мотая хвостом так, что его заносило. Я присел. Он ткнулся носом мне в ладонь, потом в колено, потом опять в ладонь. Обрывок веревки с биркой болтался у него на шее. Хоть что-то здесь осталось на месте.
У сарая курил Николай. Потом бросил папиросу, растер ее сапогом и неторопливо, как на плацу подходят к начальству, двинулся через двор. В двух шагах от меня он остановился.
— С возвращением, ваше высокоблагородие.
Лицо у него при этом было совершенно серьезное. Смеялись только глаза.
— Шутить изволите, — в тон ему ответил я.
Он взял мою руку, тряхнул один раз, крепко, отпустил и оглядел меня от фуражки до сапог.
— Похудел. И черный какой-то.
— Солнце. Тайга. Кормили неважно.
— А каторжные что? Проблемы с ними были?
Перед моим отъездом он мне это и предсказывал, стоя в дверях ординаторской.
— Многие воевали за нас. Кое-кто получше иного солдата.
— Да ну.
— Честное слово.
Николай подумал и посмотрел в сторону.
— О как!
Он закашлялся, отвернулся и долго откашливался, держась рукой за грудь.
— Ну а у вас что? — спросил я, когда он отдышался. — С бумагами, с хозяйством?
— С бумагами. — Он усмехнулся. — Бумаги теперь больше, чем больных. Я раньше одну книгу вел, по белью. Теперь их три: белье, посуда, инвентарь. Каждую субботу сдаю Сутугину, он сверяет и расписывается. Санитар разбил кружку — рапорт. Сиделка опоздала на минуту — объяснение. Или окно не открыла. Громов велел проветривать палаты по часам. Как в Берлине.
— А если у больного жар и его знобит?
— Тогда пишут объяснение, почему не открыли.
Он достал портсигар, посмотрел на него и сунул обратно в карман.
— Доктора злятся. Громов любит, чтобы все было по форме, и что ни неделя, то новое распоряжение. Хуже всего с перевязкой. Марлю и вату теперь выдают только по требованию, а требование подписывает Сутугин. Сутугин в шесть часов уходит домой. Ночью привезут кого-нибудь с распоротым боком, фельдшер берет то, что осталось в шкафу, а утром пишет, сколько взял, зачем и кто разрешил. Григорий Иванович за месяц написал пять объяснений. Он за всю жизнь столько не писал.
— Значит, все это дурь?
— Не все. — Он нахмурился. — Врать не стану. Белье я и без них считал. Опись инструмента нужна была давно. Просто чересчур.
