Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
Рыжик подошел и улегся у его сапога.
— Порядок, он и в полку порядок. Только в полку его заводят, чтобы солдат был сыт и обут. А здесь, чтобы бумага сошлась. Больной при этом может и подождать. И людей Громов своих привел. Сутугина, Шершнева, еще кое-кого по мелочи.
— Знаю. Веденского встретил у ворот. Он мне рассказал.
— Тогда главное ты знаешь. А про Николая Васильевича слышал?
— Про письмоводителя?
— Про него. Ушел.
— Сам?
— Сам. Подал прошение и ушел. — Николай Степанович помолчал. — С новым начальством не сработался.
— А вместо него кто?
— Звягин. Только он теперь не письмоводитель, а секретарь. Громов так велел называть.
— Увидишь, — добавил Николай.
— Пойду я к Громову, узнаю, что да как. Интересно, что он мне скажет.
— Иди. — Он оглянулся на окна корпуса и добавил тише: — Я где-нибудь тут буду.
В вестибюле на стене появилось новое: лист под стеклом, в рамке. «Правила внутреннего распорядка Городской лечебницы на Тверской улице». Пунктов я насчитал двадцать три. Внизу подпись: исполняющий обязанности старшего врача доктор медицины Громов. В четырнадцатом пункте говорилось, что перевязочный материал отпускается из аптеки по письменному требованию, скрепленному подписью помощника старшего врача.
Сверху по лестнице спускался Кулагин с пачкой листков. Увидел меня, остановился, а потом сбежал вниз через ступеньку и чуть не растерял их.
— Вадим Александрович!
Он тряс мне руку, краснел и говорил все сразу. Что они все лето ждали хоть каких-то вестей, что что он рад, очень рад моему возвращению. Спрашивал про Анну Николаеву.
— Анна Николаевна, слава богу, жива и здорова, — сказал я. — Вы, я смотрю, тоже. Только бледный.
— Это от бумаг. — Он показал пачку. — Рапортички. К десяти надо было сдать, а у меня ночью двое поступили.
Кулагин огляделся. В вестибюле никого не было, но он все равно отвел меня к окну.
— Вы уже знаете?
— Кое-что. Веденского встретил. Но буду рад, если еще вы мне расскажете, что тут происходит.
— Тогда коротко. — Кулагин перевел дух. — Громов считает каждую копейку. По понедельникам до обеда сидит с Барановым над ведомостями. Дрова, марля, йодоформ, кетгут, на все теперь требования. Вчера я полдня писал требование на кетгут. Сутугин вернул, потому что я написал «кетгут», а надо было «кетгут стерилизованный, в мотках, по числу назначенных операций».
— А Сутугин при новом начальнике вроде фельдфебеля.
— Сутугин при нем все. Громов распоряжается, а Сутугин смотрит, чтобы исполнялось. Ходит и записывает. — Кулагин помялся. — У нас теперь как будто две лечебницы. Мы и они. Когда Сутугин в ординаторской, все молчат. Выйдет, тогда говорим.
— Шершнев такой же?
Кулагин махнул рукой.
— Два сапога — пара.
Он вздохнул.
— Ваше место отдали Шершневу. Сверхштатным ординатором.
— Знаю. Веденский рассказал. Только со службы я не уходил, Петр Андреевич. Меня призвали по предписанию военного ведомства. Прошения я не подавал. А Беликов при вас сказал, что место остается за мной.
— Я помню. Мы все помним. — Кулагин покраснел до ушей, как будто это он отдал мое место. — Только Шершнева провели через управу, все бумаги в порядке. Он теперь у нас служит.
— А меня, выходит, уволили? Интересно, на каком основании?
— Не знаю. — Кулагин пожал плечами, и листки опять поехали. — Честное слово, не знаю. Какие там бумаги писались в управу, сказать не могу.
— Что посоветуете?
— Идите прямо к Громову. От Сутугина вы ничего не узнаете. От Шершнева тем более.
Он посмотрел наверх.
— Шершнев сейчас в ординаторской.
Посмотреть на человека, который сидит на моем месте, мне хотелось раньше, чем на Громова. Я поднялся и открыл дверь ординаторской.
Самовар стоял на подносе и был холодный. Телефон висел на стене. Шкафы никуда не делись. За столом, в том конце, где весной я раскладывал скорбные листы для статьи о зеленке, сидел незнакомый человек и писал.
Лет тридцати пяти, полноватый, с аккуратно подстриженной бородкой. Волосы гладко зачесаны назад. Халат на нем был свежий, без единого пятна. В хирургической лечебнице к полудню такого халата обычно не бывает.
Он поднял голову.
— Вы кого-то ищете?
— Уже нашел. Я Дмитриев, Вадим Александрович.
Фамилию он узнал. Вздрогнул, отложил перо и встал.
— Шершнев. Аркадий Петрович.
Руку он подал через стол, не обходя его. Ладонь у него была мягкая и сухая.
— Слышал о вас, разумеется. Здесь о вас много говорят.
— Надеюсь, хорошо.
— Разумеется. — Он слегка улыбнулся. — Я теперь служу здесь сверхштатным ординатором. Думаю, вы уже все знаете.
Фраза прозвучала без паузы, словно он приготовил ее заранее.
— Давно?
— Не очень. Но приказ подписан, и управа его утвердила. Все надлежащим порядком.
— А кто вас представил?
— Александр Николаевич. С утверждением в городской управе. Поймите меня правильно, коллега. Лично против вас я ничего не имею. Но лечебница не могла несколько месяцев держать место пустым. Больные ведь не ждут.
— Эти месяцы я провел не на водах, коллега. Меня призвали на военную службу.
— Я знаю. И очень уважаю. Но это вопрос административный, и решать его надо с Александром Николаевичем, а не со мной. Я действующий ординатор лечебницы, и только.
Он сел, давая понять, что разговор окончен, и снова взял перо. Потом подумал и прибавил:
— Хотите чаю? Самовар, правда, остыл.
— Благодарю, не нужно.
Разговаривать с ним было бесполезно.
В коридоре мне навстречу шел высокий сутулый человек с длинным бледным лицом. В руке он нес книжку в черном коленкоре, и к ней на шнурке был привязан карандаш. Он остановился, посмотрел на меня.
— Доктор Дмитриев? Сутугин, помощник старшего врача. Мне сообщили, что вы пришли. Вы в самом деле вернулись с Дальнего Востока?
— Как видите.
— И намерены, как я понимаю, вновь служить в лечебнице?
— Намерен. Я хотел бы поговорить с доктором Громовым.
— Александр Николаевич занят. Посетителей он принимает через секретаря.
— Где кабинет, я знаю.
Сутугин молча кивнул.
В приемной за столом сидел человек лет сорока пяти, невысокий, причесанный на пробор посередине, в черных нарукавниках. Это и был, очевидно, Звягин. Бумаги лежали у него стопками, и на каждой стопке стояло свое пресс-папье.
Он поднял на меня глаза и опустил их обратно в бумагу.
— По какому делу?
— К доктору Громову.
— Фамилия?
— Дмитриев.
Он записал не торопясь, с нажимом, и только тогда снова посмотрел на меня. Так смотрят на просителя, у которого заранее что-то не в порядке.
— Александр Николаевич занят. Если у вас просьба, изложите ее письменно. Или приходите в приемные часы. Они вывешены внизу.
— Я вернулся с военной службы, куда был отправлен по предписанию, — сказал я. — Хочу поговорить с доктором Громовым о возвращении к работе.
— У нас, сударь, у всех дела неотложные. Но Александр Николаевич не может принимать всякого, кто является без предварительного доклада.
— Поэтому я и прошу обо мне доложить.
Звягин поморщился. С ним, похоже, так давно не разговаривали.
— Я служил здесь ординатором, если вы не знаете, — сказал я. — Отсюда меня призвали на действительную службу. На Сахалине я заведовал врачебно-санитарной помощью всего острова. Чин у меня коллежского асессора. Доложите, будьте добры.
Секунду он молчал. Потом встал.
— Подождите.
Тон был уже другой, но слова «пожалуйста» он так и не произнес.
В кабинет он постучал двумя пальцами и вошел боком.
Выходить он не торопился. Я успел сесть на стул у шкафа, встать, прочесть на корешках ведомостей годы, от девяносто первого до прошлого, и снова сесть. Только потом Звягин появился в дверях.
— Господин Громов вас примет.
Он посторонился и пропустил меня в кабинет.
При Беликове здесь было тесно. Скорбные листы, которые у него лежали везде, кроме пола, исчезли. На столе остались чернильный прибор, одна папка и пачка рапортичек. Правда, на столе лежала гора расчерченных таблиц.
