Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
И остров Японии не отдали. Ни целиком, ни половину. Отряды продержались в тайге до самого мира, с ранеными на руках и со складами, заложенными заранее. Скромничать не стану: моя доля в этом есть, и огромная. Наградной список ушел в Хабаровск еще до того, как меня отозвали, и моя фамилия в нем стояла.
С таким послужным списком люди, вернувшись, выбирают из предложений. Место старшего врача. Должность в управлении. И так далее. А я полдня ходил по кабинетам, чтобы меня взяли обратно ординатором. Дополнительным сверхштатным. Есть штат, есть сверх штата, а я теперь буду сверх того, что сверх штата. С жалованьем, которое когда-нибудь проведут через смету. И даже это вышло только потому, что Сперанский снял телефонную трубку.
Почему так? Ответ был простой, и он мне не нравился. Я здесь чужой.
В медицинском Петербурге все друг другу кем-нибудь приходятся. Учились у одного профессора, служили у него ассистентами, заседают в одних обществах, а дочерей выдают за учеников друг друга. У каждого есть кто-то, который скажет: это мой человек, я за него ручаюсь. У меня такого нет. Экзамены в Академии я сдал экстерном, за несколько недель, и запомнил меня там разве что Павлов, причем мы еще и поругались.
Знакомые у меня есть. Беликов, только он теперь в Москве. Принц Ольденбургский, который принимал меня не раз и просил его не благодарить. Идти к нему снова с жалобой на городских чиновников?
Сперанский сегодня за меня заступился. Он же сам подписал телеграмму, которая сняла меня с острова. Вступился он, впрочем, не столько за Дмитриева, сколько за свое управление, чьего врача обидела управа. Через месяц он обо мне, боюсь, и не вспомнит.
Пироговское общество видело, как мы с Веденским откачивали Рыжика. Это немного.
Я пропустил конку и свернул на Литейный.
Стоит ли вообще возвращаться на Тверскую? Веденскому я утром сказал, что не оставлю лечебницу проходимцу. Сказал хорошо, с чувством. Сказал бы на театральной сцене, публика разразилась бы аплодисментами. Но теперь надо понять, как это сделать.
Таких, как Громов, в Петербурге полно. Через одного, если считать по старшим врачам. Ошибок он делать не будет. Ошибается тот, кто лечит, а Громов будет руководить. Лечить там станут как везде: по учебнику, по фармакопее, карболкой, йодоформом и хинином. Больные будут умирать не чаще, чем в Обуховской, и в отчете все будет прилично. Если кто-нибудь спросит, ответ у него готов заранее: «Лечили по всем правилам науки. А что лекарства не лечат, я в этом не виноват». И формально к нему не придерешься. Карболку не он придумал.
Работать при нем значит терять полдня на рапорта и требования, а вторую половину на то, чтобы Сутугин не вписал в свою книжку чего-нибудь лишнего. Каждое назначение придется обдумывать дважды. Сначала как лучше больному, потом как это будет выглядеть в бумагах. И все время ждать, с какой стороны подставят ногу. Сил на это уйдет больше, чем на больных.
Что с ним делать? Разве что нанять для Громова пару молодцев с Лиговки, чтоб подкараулили в темном переулке. Пока это самый исполнимый план из всех, что приходили мне в голову.
Можно ждать, пока он ошибется. Ошибется очень крупно, так, чтобы за это убрали, при его друзьях в управе и где-то повыше. Ждать придется долго. Люди вроде Громова не ошибаются, потому что ничего не делают своими руками.
Кстати, о деле. Утром я разговаривал с Веденским, с Николаем, с Кулагиным и ни у одного не спросил, что с пенициллином и с зеленкой.
Пенициллин надо добивать. Медицинский совет признал его заслуживающим серьезного внимания, наблюдения в лечебнице разрешил, а данные для общего применения счел недостаточными. Если перевести на человеческий язык, пусть пока поживет, там посмотрим. До фармакопеи отсюда пока что далековато.
Надо быстрее публиковать еще одну статью, уже написанную мной. Противодифтерийную сыворотку никто на свете не разложил на составные части, и все равно ее вводят детям в каждой земской больнице, потому что научились мерить ее силу. С пенициллином нужно поступать так же. Применять сейчас, по титру, не дожидаясь, пока химики выделят действующее начало. Им на это понадобятся годы, а нагноение ждать не станет.
Потом деньги. «Треугольник» перечислял мне за трубки и мешки еще до Сахалина. За лето там должно было набежать, а если пластырь уже пошел в продажу, то и за него. Надо зайти к Утеману. Скорее всего, денег хватит, чтобы жить, не считая копеек. Даже с нашей квартирой.
Дом, где принимал Извеков, стоял на моей стороне Литейного. Доски с его фамилией я не заметил. Ее сняли?
А ведь можно пойти и тем же путем. Завести частную практику. Медная доска у подъезда, прием от двух до пяти, купчихи с мигренью, чиновники с пошаливающей печенью. Только без мошеннического извековского эликсира. Деньги будут, и немалые.
Но с наукой будет тогда тяжелее. Новый прибор или новое средство проверяют в больнице, на десятках больных, и лучше в той, где служишь сам. В чужой клинике это будет сделать сложно. Частный кабинет не больница. Туда приходят те, кто может заплатить, а не те, кто умирает от флегмоны. Раньше у меня был Беликов. Он брал ответственность на себя, воевал с Барановым и подписывал то, чего другой не подписал бы ни за что. Теперь Беликов в Москве.
…Аня сидела в столовой над анатомией. Рядом с учебником лежала лопатка, которую ей выдали в институте под расписку. Сахалин лопатка пересидела в ящике комода. Аня вышла встречать, обняла, бросилась целоваться. Соскучилась за день. Я, правда, тоже.
— Тогда почему у тебя такое лицо?
Заметила, что что-то не так, хотя я и улыбался.
— Сейчас.
Я разделся в передней, вернулся и сел напротив. Рассказывать пришлось много о чем и по порядку.
— Сам? — переспросила Аня. — Сам Сперанский позвонил в управу?
— Сам.
— Хотела бы я видеть того, с кем разговаривал.
— Я видел. Через час после звонка. Расстроенный и испуганный. Предлагал мне чаю.
Она засмеялась. Потом я рассказал, что предложил Мерцалов, и смеяться она перестала.
— Дополнительным… с ума сойти. Кое-как. Чтобы не ссориться со Сперанским и военными. И как ты там будешь работать, при таком начальнике и в таком коллективе?
— Именно. Вернуться-то я вернусь, Аня. Только радоваться особенно нечему. Я хочу работать, а не воевать с чиновником от медицины, у которого вместо больных ведомости. Из-за каждого аршина марли, из-за каждой банки мази. Жалко времени. Его и так ушло достаточно. Но дело в том, что я чужой в петербургских медицинских кругах. И сахалинская должность тут мало что изменила.
Аня кивнула.
— Ты прав. Своим ты стать не успел.
Она помолчала.
— У папы частенько обедали два профессора из Академии и член Медицинского совета. Папа ничем не болел. Просто так было принято. Сегодня ты обедаешь у человека, а через год он, не задумываясь, просит за тебя. Или за твоего племянника. И отказать ему неловко.
— Профессора обедать меня к себе пока не зовут.
— Да. Значит, надо, чтобы они сами пришли к тебе.
— С какой стати?
Она разгладила ладонью край скатерти и хитро посмотрела на меня.
— А если устроить общество? Благотворительное. Помощи Сахалину.
Так… интересно, сразу понял я.
— Ты знаешь, что там сейчас, — продолжала Аня. — Лазареты сгорели, люди вернулись на пепелища, зимой будут цинга и тиф. Казна пришлет что-нибудь к весне, если пришлет. А общество может собирать уже сейчас. Лекарства, перевязку, инструмент. Теплые вещи. Книги. Нанимать врачей, кто согласится поехать за хорошее жалованье. И учителей, чтобы учили поселенцев грамоте. Дети там растут, как трава. Покойный Чехов после своей поездки один, без всякого общества, посылал туда книги для школ. А тут будет целое общество. Будет огромная польза и острову, и тебе.
— Думаешь? — спросил я, хотя уже понял ее мысль. Просто хотелось послушать, как девчонка говорит умные вещи. Засмотрелся, черт побери, на супругу. Не всем так везет, как мне!
