Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
— Зеленку тоже?
— Анилиновая краска, — сказал Веденский. — Так он ее назвал. В образцовой лечебнице больных красить не будут. Зайцев в тот же день убрал склянки из перевязочных. По-моему, с облегчением. Мазь Сутугин переписал по банкам и запер в аптеке до особого распоряжения.
— А десятая комната?
— Там теперь сидит Сутугин. Помощнику старшего врача нужен кабинет. Дыни он велел вынести на помойку.
— Культуры целы. — Веденский даже покраснел. — Сухие, в пробирках. Я унес их домой. Держу в кладовой, там холодно и сухо. С ними все хорошо.
— Спасибо, Борис Михайлович.
— Не за что.
— А лечите теперь чем?
— Как все, — сказал Лебедев. — Карболкой, йодоформом, сулемой. Разрезы, дренажи, горячие ванны. Как лечили до вас. Как сейчас лечат на Фонтанке и на Выборгской. Позавчера я отнял ногу ломовому извозчику. Флегмона голени, пришел на четвертый день, гной уже шел под фасцией к колену. В мае я бы ее, может, и сохранил.
Он помолчал.
— В рапортичке я так и написал: поступил в тяжелом состоянии, произведена ампутация, исход благоприятный. Громов остался доволен. Жив, и ладно. Исход благоприятный.
Веденский смотрел в стол.
Лебедев снова взялся за рюмку, но не выпил.
— Есть еще одно, — сказал он. — Я никому не говорил.
Веденский поднял голову.
— Почему мне не сказали?
— Не успел. Позавчера вечером я задержался. Привезли мальчишку с переломом голени, пока вправляли, пока гипс, засиделся до девятого часа. Гипса в перевязочной оставалось на одну повязку, а Сутугин в шесть ушел, как всегда. Без подписи Зайцев утром не выдаст ни щепотки. Я пошел наверх, думал, может, Громов еще здесь. Звягина уже не было. В приемной темно, а дверь в кабинет приоткрыта, и там свет. Громов сидел не один, с Шершневым.
— О чем говорили?
— Начала я не слышал. Говорил больше Громов, Шершнев поддакивал. Что на днях начинают. Что первая партия придет на этой неделе, а дальше будут присылать, сколько понадобится. Что через пару месяцев у них будет отчет на сотню случаев, и отчет этот пойдет в журналы, потом в земства, в Красный Крест, в армию. И что через год средство будет в каждой аптеке от Варшавы до Владивостока. Прям так они не говорили, но понять было легко.
— Какое средство?
— Вот этого я и не понял. Громов назвал его один раз, быстро, какое-то иностранное слово. В остальное время они говорили просто «препарат». Новейший. И помогает он, похоже, чуть ли не от всего. От малокровия, от нервного истощения, от чахотки в начальных стадиях, от гнойных процессов, от мигрени и от полового бессилия. Шучу, но не слишком. Громов так и сказал: «универсальное действие». Я, грешным делом, подумал, что ослышался.
Веденский смотрел на него, приоткрыв рот.
— Николай Сергеевич. Почему же вы молчали?
— Повторяю, не успел рассказать. Думаю, все сделано специально, для этого препарата. Смотрите сами. Беликова срочно в Москву. Следом у нас появляется Громов, и все говорят, что у Громова кто-то есть, и не в управе, а выше. Потом вас, пока вы на острове, тихо выводят из штата, а на вашем месте сидит Шершнев, который оперировать не любит и не умеет. Потом запрещают пенициллин и зеленку как непроверенные средства. А теперь в той же лечебнице собираются пробовать препарат, о котором заранее известно, что он лечит все. Совпадения бывают, Вадим Александрович. Но не столько подряд.
— Думаете, из-за этого все и началось?
— Думаю, Громов тут приказчик, а не хозяин. А у хозяев денег и связей столько, что хватает и на управу, и на тех, кто может отправить старшего врача из Петербурга в Москву. Им нужно продавать свое средство по всей России. Аптеки, земства, армия, сотни тысяч склянок. А для этого нужна лечебница, которая скажет: проверено у нас, помогает. Чтобы средство узаконить и преподнести публике. А будет ли оно на деле лечить — уже не так важно.
* * *
Для тех, кто играл в Героев меча и магии)))
Глава 12
Веденский смотрел то на Лебедева, то на меня.
— Николай Сергеевич, но ведь тогда это афера. Самая обыкновенная афера.
— Почему же обыкновенная, — сказал Лебедев. — Обыкновенная дешевле.
— А если средство хорошее? — Веденский даже подался вперед. — Так ведь бывает. Новое, иностранное, из хорошей лаборатории. Мы тоже лечили плесенью, и про нас говорили, что это шарлатанство.
— Маловероятно, — поморщился Лебедев. — Было б хорошее, не затеяли бы всю эту кутерьму.
Веденский промолчал.
— Хорошему средству такие телодвижения не нужны, Борис Михайлович, — сказал я. — Хорошее средство проверки не боится. А это боится заранее, его еще даже не привезли. Пенициллин и тот убрали, чтобы было не с чем сравнивать. Значит, кто-то уже сейчас знает, что в отчете придется писать не то, что выйдет на самом деле.
— Но что же это тогда такое может быть? — спросил Веденский.
— А черт его знает, — развел руками Лебедев.
— Тогда надо что-то делать. Написать в Медицинский совет. Владиславлеву в «Русский врач», — сказал Веденский.
— О чем? О том, что Николай Сергеевич слышал через дверь одно иностранное слово и не разобрал какое? Написать можно, но точно не сейчас. Пока у нас ничего нет, кроме подозрений. Ни склянки, ни названия, ни формулы, ни больных. Ни одного больного, которому от этого стало хуже.
Мы помолчали. В задней зале кто-то из шахматистов громко объявил шах и засмеялся.
— Чиновник из управы велел мне завтра заглянуть к Громову, — сказал я. — Бумаги к тому времени будут у него.
— Не ходите пока что, — сказал Лебедев.
— Почему?
— Потому что сейчас вы для него самое неудобное, что есть в Петербурге. Выжить вас он не успел, а вы уже вернулись, да еще со звонком из военного ведомства. Появитесь в ординаторской, и он отложит свое средство. Будет ждать, пока вы уйдете сами или пока найдут, к чему придраться, чтоб уволить вас.
— Да, Громов и так насторожен, — сказал Веденский. — Теперь понятно, почему.
— Хорошо, — ответил я. — Некоторое время можно и подождать. Как-нибудь объясню все и Громову, и управе. А потом решим, как что.
Лебедев посмотрел на меня, потом взял рюмку.
— За то, чтоб у нас все получилось, — сказал он.
Записку Утеману я отправил утром. Через полтора часа принесли ответ на бланке правления: Франц Францевич рад и ждет к двенадцати.
Сторож на проходной знал о моем приходе и спрашивать, кто я и к кому, не стал. Ящики с галошами стояли во дворе такими же штабелями, как весной. Новым оказался одноэтажный кирпичный корпус у дальней стены, с окнами, до половины замазанными белилами. Из его двери вышли две женщины в белых передниках и в косынках, повязанных по самые брови, и пошли через двор к конторе, обходя лужи.
Письмоводитель в приемной правления отыскал мою фамилию в книге и сказал, что меня ждут.
Утеман вышел из-за стола и пошел мне навстречу через весь кабинет. Раньше он так не делал.
— Доктор. Вы вернулись. Очень рад.
Он оглядел меня так же, как когда-то оглядывал наклейки.
— Похудели. Здоровы?
— Здоров, слава богу.
— Тяжело было? Наверное, нелепый вопрос, но все же.
— Признаюсь, нелегко. Столько всего случилось, не перечесть.
Он подождал, не прибавлю ли я чего-нибудь, и кивнул.
— Расспрашивать не буду. Захотите, как-нибудь расскажете сами.
Обрезки ремней, подошвы и куски сырой резины лежали на столе на прежних местах. План завода висел у него за спиной. Утеман сел, положил ладони на стол.
— Пока вы воевали, доктор, ваши изобретения тоже работали. Хотите посмотреть отчеты?
— Да, было бы очень хорошо.
Он раскрыл папку.
— Начнем со старого. Трубки мы больше не считаем партиями, они идут постоянно. Берут лечебницы, земства, торговые дома. Мешки тоже делаем, но их берут меньше. Мешок дороже, и не всякая больница понимает, зачем он ей. Пока у нее кто-нибудь не перестанет дышать.
