Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
— Уверена! Во главе будет стоять кто-нибудь, кого знает весь Петербург. В правление войдут люди с именами. Профессора охотно дают свои имена для таких дел, если попросить как следует. Общество будет закупать лекарства, говорить с Красным Крестом, с тюремным ведомством, с военным. Отчеты будут печатать в газетах. И в каждом отчете будет написано, что медицинской частью ведает доктор Дмитриев, бывший заведующий врачебно-санитарной помощью острова. Через год тебя будут знать не по газетам, а по гостиным.
— Это не совсем медицина!
— Конечно, не совсем. Но рядом. И сколько всего этим можно решить. Помнишь, как я в Николаевске выпрашивала избу для раненых? Мне тогда помогла не медицина, а Красный Крест, угроза газеты и папина фамилия. Хотя папину фамилию я бы с удовольствием оставила дома.
Я встал и прошелся до окна и обратно.
Мысль была удивительно хорошая. Я поискал в ней недостатки и не нашел. Острову все это нужно, и нужно сейчас. Что туда посылать и в каком порядке, я знал лучше любого члена правления. Перевязку. Кокаин и хлороформ, которого у меня к августу не осталось ни склянки. Мыло, белье, персидский порошок от вшей. И врачей, потому что на весь остров их можно было пересчитать по пальцам. Особый уполномоченный, которого пришлют вместо меня, может оказаться кем угодно.
А влияние в Петербурге так и делается. Не приказами, не надуванием щек, а тем, кто с кем сидит за одним столом.
— А ведь это может получиться, — сказал я.
— Я знаю.
— Только время. Заседать несколько раз каждую неделю я не смогу. Мне надо работать.
— А мне учиться. Заседать будут другие. От тебя нужна медицинская часть. Что посылать, кого и куда. Выступать раз в три месяца на общем собрании. От меня, допустим, письма. Писать я умею, ты знаешь. Могу быть секретарем.
— А председателем кто? Не я. Меня никто не знает.
— И не я. Лет мне еще не так много, и меня знают как дочь графа Батурина, которая сбежала на войну.
— Гагарина, — сказал я. — Она. Идеальный вариант.
— Я о ней и думала.
— Согласится?
— Наверняка. — Аня даже не задумалась. — Она с начала войны в Красном Кресте, в комитете по раненым. Знает, как собирать деньги, как отправлять поезда и с кем говорить в министерствах. Раненых скоро перестанут возить, и ей станет скучно. А скучать она не любит и не умеет.
— И разговаривать с чиновниками так, как с ними никто не разговаривает, как раз умеет.
— Это особенно пригодится.
— А как назовем общество?
— Назовет Елизавета Сергеевна. Все равно переделает по-своему.
Она вырвала из тетради чистый лист и написала столбиком: Е. С. — председатель. В. А. — медицинская часть. А. Н. — секретарь. Посмотрела, подумала и приписала внизу: устав.
— Я ей напишу. Попрошу принять нас обоих. К Елизавете Сергеевне без записки не ездят.
Лист она сложила вдвое и сунула в учебник, чтобы не потерять. Потом посмотрела на меня.
— Вадим. Еще про лечебницу…
— Что именно?
— Мне там что-то не нравится. Даже не Громов. То, как все это сделано.
— О чем ты?
— Не знаю. Просто чувство. — Она подумала. — Беликов ехать не хотел, а его заставили. Тебя убрали. Громов не смотрит больных, а его все хвалят. Папа, когда ему было нужно чье-нибудь место в правлении, никого не выгонял. Он человека повышал. В другой город, на оклад побольше. Все довольны, и жаловаться не на что.
— Беликова повысили в Москву.
— Вот я об этом и думаю. Такое впечатление, будто что-то происходит.
Я посмотрел на лопатку. Нечисто? Может быть.
Надо действительно не на бегу выяснить, что там на самом деле происходит, и решить, что делать. И главное, узнать, что с пенициллином и зеленкой.
Нужна встреча с Веденским и Лебедевым. И не в больничном коридоре, а в спокойной обстановке.
Николая я решил не звать. Для Веденского и Лебедева он пока чужой. При нем они будут говорить вполовину. Николаю я расскажу потом.
Я написал две записки, одинаковые. «Нужно поговорить, и лучше сегодня. В восемь у Доминика, на Невском. Если не сможете, дайте знать с посыльным. В. Д.».
Посыльного швейцар привел с угла Таврической. Немолодой, в фуражке с медной бляхой. Адреса он повторил вслух и спрятал записки за обшлаг.
— Ответа ждать?
— Ждать.
Через час он вернулся с двумя ответами. Веденский написал: «Буду непременно». Лебедев ограничился словом «да» и инициалом.
— Хотелось бы отправиться с тобой, — сказала Аня, — но не пойду. Я там точно лишняя.
У Доминика в восьмом часу было людно. Ели пироги, читали газеты, в задней зале над досками сидели шахматисты, и до остальных им не было никакого дела. Я занял столик в углу, у стены, и заказал чаю. Китель здесь никого не удивил. Офицеров, вернувшихся с войны, в Петербурге в последнее время стало много.
Веденский пришел первым. Он выспался и переоделся.
— Ну что? — спросил он, не успев сесть. — Были у Громова?
— Был. И у Громова, и в управлении, и в управе.
— И что?
— Подождем Николая Сергеевича. Не хочу рассказывать дважды.
Веденский заказал кофе и стал вертеть в пальцах ложку.
Лебедев появился минут через десять. Повесил пальто, поискал нас глазами и пошел через зал не торопясь, как идут по палате на обходе. Руку пожал крепко и оглядел меня с головы до ног.
— Вернулись, значит. Мы тут с Кулагиным поспорили на рубль, вернетесь вы с острова живым или нет. Я ставил против. Теперь я ему должен.
— Сочувствую.
— Ничего. Рубль за такое не жалко. — Он посмотрел на китель. — Так и ходите в форме?
— До приказа.
— Вам идет. Только ордена наденьте, не скромничайте. Ручаюсь, не я первым об этом говорю. Польза от них, от орденов, есть.
Он сел, подозвал официанта и заказал коньяку. Первую рюмку выпил сразу, вторую поставил перед собой и пить не стал.
— Ну, рассказывайте.
Я рассказал коротко. Громов, Управление, Сперанский, Мерцалов. Вопрос с моим увольнением решится на днях. Бумаги будут у Громова, и я смогу вернуться дополнительным сверхштатным ординатором.
Веденский заулыбался.
— Вадим Александрович! Это же…
— Поздравляю, — сказал Лебедев. — Только напрасно вы старались.
— Почему?
— Потому что делать там больше нечего. Я ухожу.
Веденский перестал улыбаться.
— Николай Сергеевич, вы же еще не решили.
— Решил. Ответа пока не дал, но дам на этой неделе.
Он повертел рюмку за ножку.
— Я в этой развалюхе давно, Вадим Александрович. Думал, пересижу и Громова. Не пересижу. Он не дурак, вот в чем беда. С дураком можно ужиться. А этот знает, чего хочет, и мы ему для этого не нужны.
— А кто лечить будет?
— Больные есть и в других местах.
Ответ был правильный. Мне он не понравился, и Лебедеву, по-моему, тоже, хотя он его и произнес. Отговаривать я не стал.
— А вы, Борис Михайлович?
— Не знаю. — Веденский положил ложку. — Утром я думал, что тоже уйду. Теперь не знаю.
— Тогда скажите мне вот что. Я ведь так и не спросил. Что с пенициллином? С зеленкой?
Веденский посмотрел на Лебедева. Лебедев посмотрел в рюмку.
— Ничего, — сказал Веденский. — То есть ничего больше нет. Их запретили.
— Кто?
— Громов. Недели через две после того, как пришел. Распоряжение висит в канцелярии под стеклом. «Средства, не внесенные в Российскую фармакопею и не одобренные Медицинским советом, к употреблению в лечебнице не допускаются». На собрании он объяснил подробнее. Отвечать за непроверенные средства, о действии которых известно только со слов изобретателя, он не может.
— Изобретатель, надо понимать, я.
— Вас он не назвал. Он вообще никого не называл.
— А Совет? Медицинский совет разрешил наблюдения в лечебнице.
— Разрешил, — сказал Лебедев. — Громов прочел нам это разрешение вслух. С выражением. А потом объяснил, что разрешение — не обязанность. Ответственность за больных лежит на старшем враче. Все по форме, придраться не к чему.
