Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
— А потом понимает?
— Потом заказывает. — Утеман позволил себе улыбку. — Рост, скажу честно, замедлился, и удивляться тут нечему. Трубка вещь долговечная: больница купила несколько, и ей хватит на годы. Но положение хорошее. Когда мы начинали, я боялся, что врачи назовут это игрушкой. А теперь заказы приходят по почте, и не только из Петербурга.
— Жалобы были?
— Серьезных нет. Земский врач из Тверской губернии написал, что на морозе клапан у мешка дубеет и залипает. Шварц поменял на клапанах резину. Если врачи пишут по делу, мы исправляем.
Он перевернул лист.
— Теперь зеленка. Лаборатория наладила ее без всяких затруднений. Краситель хороший, раствор простой. Первые партии разошлись за две недели. Потом торговые дома стали заказывать снова, а это важнее первых партий. Первую берут из любопытства. Вторую берут, потому что спрашивает покупатель.
Говорил он спокойно, однако было понятно, что сейчас последует «но».
— Но? — спросил я.
— Но некоторые аптеки уже готовят ее сами.
— Уже?
Быстро, ничего не скажешь. Впрочем, ничего удивительного. Метод очистки прост, а больше ничего почти и не нужно.
— А чему вы удивляетесь, доктор? Краситель химикам известен тридцать лет. Для раствора не нужны ни завод, ни машины. Весы, спирт, бутыль. Аптекари увидели, что зеленку спрашивают, и решили, что не обязаны отдавать нам деньги, которые могут заработать сами. На их месте я решил бы так же.
— Нас это должно беспокоить?
— Нисколько. Я этого ждал с самого начала. Помните, я говорил вам про галоши. Запретить аптекарю готовить раствор из известного красителя не может никто. Но можно сделать так, чтобы покупатель брал наш.
Он стал загибать пальцы. У аптекаря раствор сегодня крепче, завтра слабее, смотря как взвесили и сколько спирта выдохлось. У завода в каждом флаконе одно и то же, и каждую партию проверяет лаборатория. Краситель тоже проверяют: анилиновая краска бывает с такими примесями, что лучше ее не брать вовсе. Флакон для всех один, с заводской пробкой, в заводской коробке, с маркой на этикетке. Врач в Самаре видит треугольник и знает, что внутри. И зеленку развозят не аптекари на извозчиках, а торговые дома, ящиками, по всей России.
— И главное, — Утеман загнул последний палец. — Не у всякой аптеки есть хорошая лаборатория, и не всякому провизору охота возиться с тем, что можно заказать готовым. Некий аптекарь три раза готовил сам. На четвертый прислал заказ нам. Посчитал, сколько времени уходит на то, чтобы отвесить, растворить, профильтровать и разлить, и вышло, что на мелких партиях он теряет. Склянку-то он продает по той же цене, что и нашу.
Он посмотрел в папку.
— Ваша доля по зеленке сейчас около двухсот рублей в месяц. Это только начало. Через год ее будут спрашивать в каждой аптеке, как йодную настойку.
А в лечебнице на Тверской, где ее впервые начали массово применять, она теперь анилиновая краска. В образцовой лечебнице больных не красят.
— А теперь, — сказал Утеман, и голос у него даже изменился, — пластыри. Из всего, что вы нам принесли, это главное.
Он встал, отпер шкаф у стены и начал выкладывать на стол коробки. Подошвы и обрезки ремней он сдвинул рукой, несколько штук упало на пол. Поднимать он не стал.
Коробки были плоские, картонные, разной величины, с треугольником на крышке. Рядом легли катушки липкой ленты в жестяных футлярах, накладки на пятку, узкие накладки на палец и войлочные мозольные кольца, наклеенные рядами на картон.
— Посмотрите сами. Мне интересно, что вы скажете.
Я снял бумагу с малой наклейки для пальца и прилепил ее к тыльной стороне левой кисти, как когда-то Шварц. Подержал и отодрал. Клей держал крепко и почти не оставил следа. Марля на подушке была сухая и белая, края аккуратно обрезаны. На обороте коробки мелким шрифтом стоял мой текст: при каких ранах можно, при каких нельзя.
— Шварц ругался, — сказал Утеман. — На малую коробку ваш текст хорошо не помещался, пришлось класть внутрь вкладыш. Но все слово в слово, как договаривались.
— Что идет лучше всего?
— Простые. Сухая марля, без лекарства. А из них лучше всего малые, для пальцев. Все, кто режется, как вы тогда сказали. Кухарка, слесарь, конторщик, барыня с ножом для фруктов. Выяснилось, что людям попросту лень. Раньше надо было купить марлю, купить липкую ленту, отрезать того и другого и приладить. Теперь человек берет из коробки готовое и клеит.
— А прорезиненные?
— Их берут фабрики, фабричные амбулатории, артели. И горожане, которым приходится стирать или мыть посуду. Меньше, чем простых, но берут. Йодоформные и ксероформные идут малыми партиями, их заказывают больницы. Частный покупатель их почти не берет.
Он придвинул ко мне катушку в жестяном футляре.
— А вот с походной лентой я ошибся. Думал, ее будут брать одни военные. А ее покупают почтальоны, разносчики, охотники, богомольцы. Все, кому приходится много ходить пешком. Накладки и кольца пока берут меньше, но спрашивают о них все чаще. На них я тоже рассчитываю.
Катушка была та самая, плоская, чтобы носить в кармане. На Сахалине я заклеивал такой лентой пятки дружинникам на каждом привале, пока она не кончилась.
— Сколько же всего получилось?
— За прошлый месяц продано двадцать шесть с половиной тысяч коробок и катушек. Всех видов вместе. И каждый месяц больше, чем в предыдущий. По нашему расчету вам за прошлый месяц причитается около трехсот тридцати рублей. Через несколько месяцев будет заметно больше.
Он накрыл ладонью коробку с наклейками.
— Понимаете, доктор, в чем разница? Трубку больница покупает один раз и потом годами ею пользуется. А пластырь живет два дня. Отклеили, выбросили и пошли в аптеку за новым. Это как галоша, только галошу носят две зимы.
— А что же военное ведомство? Лента ведь делалась для армии.
Утеман развел руками.
— Ничего. То есть ничего определенного. Образцы переданы еще летом, бумаги поданы, испытания обсуждаются. Интендантство считает, что это медицинская часть, и отсылает бумаги в военно-медицинское управление. Там считают, что ноги относятся к обуви, а обувь к интендантству. Потом ученый комитет попросил сведений, как клей держит на морозе. Мы дали. Обещали рассмотреть на заседании, но до нас не дошли. Теперь ждут отзыва из действующей армии.
— Действующей армии больше нет. Война, слава богу, завершилась.
— Я им так и сказал. Мне ответили, что отзыв все равно нужен.
— Но отказа не было?
— Не было. И это главное. — Он постучал пальцем по жестяному футляру. — Возьмут, доктор. Никуда не денутся. Могут полгода перекладывать бумаги, могут год. Только солдатские ноги от этого меньше стираться не станут. Война кончилась, а военные врачи ее еще помнят.
Утеман вынул из папки ведомость и положил передо мной.
Строки были выписаны конторским почерком. Трубки и мешки, четыреста с лишним. Зеленка, двести. Пластыри, триста тридцать. Уголь и прочая мелочь, двадцать. Под двойной чертой стояло: девятьсот пятьдесят. Ниже, отдельно, была выписана сумма, перечисленная на мой счет в банке за время моего отсутствия. Две тысячи пятьсот шесть рублей сорок копеек.
Однако же!
Что завод работает и деньги идут, я знал. Вчера по дороге из управы я даже прикидывал, сколько там могло набежать за лето. Но прикидывал я по весенним цифрам. Теперь за одни пластыри и зеленку мне начисляли в месяц больше, чем получает жалованья старший врач городской лечебницы.
Утеман ждал, пока я дочитаю.
— Вас это удивляет, — сказал он. — А меня нет. Мы только начинаем, доктор. Удивляет меня другое. Человек, который придумал трубку, мешок и пластыри и показал мне, как продавать зеленку, собирается служить ординатором в городской лечебнице. За жалованье, которое мы здесь начисляем ему за несколько дней, и это только начало.
— Я врач, Франц Францевич.
— Знаю.
— Все это придумано не за столом. Врачу нужна практика.
Утеман спорить не стал.
