Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
— Пусть так. Вы лечите и придумываете, мы делаем и продаем. Меня это вполне устраивает.
Он убрал ведомость обратно в папку.
— Теперь о будущем. Главное у нас пластыри. Цех может делать впятеро больше, чем делает. Шварц говорит, вдесятеро, но Шварц всегда так говорит. Сделать нетрудно, тяжелее продать. В Петербурге и в Москве мы не взяли еще и половины того, что можно взять. В провинции почти ничего: туда надо выходить через аптекарские склады, а они в каждой губернии свои. Потом фабрики. У каждой фабрики амбулатория, у иной и больница, и каждый день там кто-нибудь режет руку. Потом казна, если военные решатся. И понемногу расширять то, что идет лучше всего.
— И сколько это может дать?
— Если все пойдет как надо, по скромным подсчетам через полгода мы будем продавать пластырей в несколько раз больше, чем сейчас. Тогда ваши отчисления со всего вместе могут дойти до двух, а то и до трех тысяч в месяц. — Он поднял палец. — Это не обещание. Многое зависит от заказов.
— А что может помешать?
— Все что угодно. Вы же видите, что делается. Сегодня бастует дорога, завтра порт. Товар неделю стоит на станции, потому что там митинг. Наши собственные цеха в этом году тоже стояли, и не по нашей воле. Торговые дома боятся брать много, потому что не знают, что будет через месяц. — Он пожал плечами. — Но пальцы люди режут и при забастовке. И при конституции будут резать, если до нее дойдет. Так что в будущем я уверен.
Я помолчал.
— У меня тоже есть одна мысль, Франц Францевич. Вернее, у нас с женой. Мы хотим устроить общество помощи Сахалину. Благотворительное.
Брови у Утемана поднялись.
— Сахалину?
— Остров остался за нами, весь. Только жить там по-прежнему тяжело. Лекарств нет, перевязки нет, ничего нет. Врачей на весь остров можно пересчитать по пальцам, фельдшеров немногим больше. Поселенцы нищие. Деревни на юге сгорели, люди вернулись на пепелища, а впереди зима, цинга и тиф. В дальних селениях до врача неделя пути, если есть дорога. А дороги там чаще нет.
— И что будет делать общество?
— Собирать пожертвования здесь и отправлять туда. Деньги, лекарства, бинты, инструменты, книги для школ. Искать врачей, фельдшеров и учителей, которые согласятся поехать, и платить им так, чтобы соглашались. Я все это видел сам, Франц Францевич. Там остались люди, с которыми я воевал и работал. Вернуться в Петербург и забыть про них я не могу.
— А почему вы говорите об этом мне?
— Потому что одному врачу такое не поднять. Председательство мы хотим предложить княгине Гагариной. Она с начала войны в Красном Кресте, в комитете по раненым, знает, как собирать деньги и с кем говорить в министерствах. На мне медицинская часть: что отправлять, куда и в каком порядке. Но обществу мало одних имен. Нужны люди, которые умеют покупать, упаковывать и возить. Нужны промышленники.
Утеман ответил не сразу. Он взял со стола катушку ленты, повертел ее в пальцах и поставил обратно.
— Мысль хорошая, — сказал он наконец.
Он придвинул к себе чистый лист.
— Первое, деньги. Лично от меня, в кассу общества, как только у общества будет касса. Второе, товар. Резиновые изделия для больниц, пластыри, трубки, мешки. Часть безвозмездно. Третье, перевозка. У фирмы склады, торговые связи до самого Владивостока и привычка возить товар через всю Россию так, чтобы он доезжал. Ваши ящики пойдут вместе с нашими. Закупать тоже помогу, оптом выходит дешевле. И четвертое. Я знаю нескольких людей, которых это может заинтересовать.
Он подумал еще.
— И вот что. Не просите у промышленников одних денег. Иногда выгоднее взять товаром. Если я дам вам тысячу рублей, вы купите на них в аптеке пластыря на тысячу. Если я дам вам тысячу рублей пластырем по себестоимости, вы получите столько пластыря, сколько аптека продала бы на три тысячи. Мне это обойдется в ту же тысячу. Острову достанется втрое больше.
— Разумно, — сказал я. — Только с этого пластыря мне ничего не начисляйте.
Утеман кивнул, будто ждал этого.
— Хорошо.
Прощаясь, Утеман взял одну из больших коробок, сложил в нее по нескольку штук каждого вида и накрыл крышкой.
— Образцы. Посмотрите дома, не торопясь. Если что-нибудь не так, скажите Шварцу.
У двери он задержал мою руку.
— С обществом можете на меня рассчитывать, как только оно начнет устраиваться. И я надеюсь, доктор, что после войны у вас наконец найдется время на мирные дела.
— Я тоже на это надеюсь, — сказал я и улыбнулся.
С коробкой под мышкой я вышел во двор. Женщины в белых передниках шли обратно в свой корпус.
Девятьсот пятьдесят рублей в месяц. Две с половиной тысячи в банке. Батюшки, да я богат. Могу лечь на диван и до конца жизни ничего не делать, а пластыри будут продаваться без меня.
Я представил себе этот диван и понял, что сбегу с него на второй день. Даже к Громову.
Зато жалованья через смету теперь можно было не ждать. Пусть управа проводит его хоть до весны.
Извозчика я нашел у ворот и велел ехать на Офицерскую. Мне нужен Татаринов.
И он оказался в Петербурге и на месте.
Кабинет у Татаринова остался таким же тесным, а папок в нем, по-моему, прибавилось. Сам он стоял у окна с какой-то бумагой и обернулся на стук.
— Доктор! — Бумага полетела на стол. — А я справлялся, что вы на Сахалине.
Он пожал мне руку и по привычке взял под локоть, хотя вести меня было некуда: от двери до стула два шага.
— Записку вашу из «Франции» мне отдали, когда я вернулся из Москвы. Я заехал, а вас там уже не было. Про женитьбу вашу я тоже слышал, и больше, чем вы думаете. В нашем ведомстве о таких вещах узнают раньше газет. Садитесь. Папиросу?
— Не курю.
— Помню. Это я из вежливости. — Он закурил сам и сел за стол. — Рассказывайте.
Я рассказал, но не все. Про Ракитина и про то, чем он занимался на острове, сыскной полиции знать было незачем. Японцы высадились на юге, потом у Александровска, и отряды ушли в тайгу. Держались там до самого мира. Раненых выносили к проливу и переправляли на материк, а на той стороне их все лето принимала Аня. Перевязочный пункт на Лазаревом мысу она устроила в бывшем складе и вела его сама.
— Анна Николаевна? — Татаринов вынул папиросу изо рта. — Сама?
— С фельдшером и с девушкой из местных. Врач приезжал из Николаевска, когда мог.
Татаринов долго молчал, что с ним случалось нечасто.
— Снимаю шляпу, — сказал он наконец. — Перед обоими. И знаете, что я вам скажу, Вадим Александрович? Наградить вас должны. И не Станиславом. Станислава дают тем, кто хорошо сидит в канцелярии. А вы держали остров. — Он стряхнул пепел. — И Анну Николаевну, я думаю, наградят. Сестер за такое награждают. Если только в Хабаровске кто-нибудь не решит, что женщине на войне делать нечего.
— Я к вам пришел не только рассказывать, Дмитрий Алексеевич.
Насмешливость сошла с него сразу. Остались острые скулы и внимательные темные глаза.
— Слушаю.
Про Тверскую я изложил по порядку, от перевода Беликова до того, что услышал Лебедев.
Татаринов достал записную книжку.
— Громов. Имя, отчество, чин.
— Александр Николаевич. Доктор медицины, статский советник, сорок три года. Насколько я знаю, служил в разных местах, нигде дольше трех лет, и отовсюду уходил с повышением.
— Хорошая биография. Такие биографии обычно кто-нибудь помогает писать. Что вы хотите знать?
— Кто он. Откуда пришел и почему уходил с прежних мест. Кто за ним стоит. И что за организация собирается продавать свое средство, используя нашу лечебницу.
— Это не уголовное дело, — сказал Татаринов. — Пока.
— Пока никто не умер.
— Вот именно. Если умрут, будет уголовное, только поздно. — Он постучал карандашом по книжке. — Хорошо. Фирма, которая торгует лекарствами, без бумаг не живет. Устав, правление, склад, разрешения. Все это где-то записано. Справки я наведу тихо, без запросов на бланках. Подождите немного.
