Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
Я помолчал, будто решал, говорить или нет.
— Да и разговоры кое-какие идут. Ничего определенного, и пока нет бумаги, рассказывать об этом неловко. Но возможно, мне предложат место другого рода.
Громов понимающе наклонил голову и расспрашивать не стал. Про звонок из военного ведомства Громову, конечно, рассказали в управе, и с подробностями. Остальное он додумает сам.
— А если не выйдет, открою частный прием, — прибавил я. — Медная доска у подъезда, прием от двух до пяти.
— С вашим именем к этой доске будет очередь, — льстиво сообщил Громов.
Теперь оставалось главное.
— И скажу вам откровенно, Александр Николаевич. Неприятно, когда возвращаешься с войны, а твое место занято. Решали это не вы, я знаю. Но осадок, сами понимаете, остался. С осадком плохо работается, а ссориться ни с кем я не хочу. Пусть лучше пройдет время.
Громов откинулся на спинку кресла и развел руками.
— Очень хорошо вас понимаю, Вадим Александрович. Поверьте, очень хорошо. Но и вы меня поймите. Вас нет, а работать кому-то нужно. Больные не ждут.
— Да я, признаться, и представить себе не мог, что после такой должности вы захотите вернуться сюда. Целый остров был ваш, Вадим Александрович! А здесь палаты, ведомости да городская управа.
Мы улыбнулись друг другу. Со стороны это, наверное, выглядело трогательно.
Громов убрал лист обратно в папку и закрыл ее.
— Бумага полежит у меня. Надумаете, приходите. Двери для вас открыты.
Полежит, разумеется. В нижнем ящике, пока не потеряется.
— А как лечебница? — спросил я, поднимаясь.
— Всячески улучшаем! Через полгода вы ее не узнаете.
— Не сомневаюсь.
Руку на прощание он пожал крепче и дольше, чем в прошлый раз. Звягин в приемной привстал. Прохор у ворот раскрыл книгу и записал, во сколько я ушел.
До Бассейной я пошел пешком. Статья лежала в портфеле, переписанная набело, с таблицей разведений и с рисунком чашки Петри, который я сделал тушью. В поезде я дописал к ней еще две страницы.
Редакция «Русского врача» занимала квартиру на третьем этаже большого доходного дома. Ковры в приемной глушили шаги. Пахло дорогим табаком и духами. Совсем не карболкой. Вдоль стен стояли застекленные шкафы с немецкими и французскими вестниками. На отдельном столике лежали стопками свежие номера британского «Ланцета» и берлинского клинического еженедельника. За письменным столом сидел студент Академии, секретарь и корректор в одном лице, и правил гранки красным карандашом.
Студент посмотрел на мой китель, потом на портфель.
— Вы к Сергею Васильевичу? Как о вас доложить?
— Дмитриев.
Студент кивнул, но выронил карандаш. Тот покатился по гранкам. Студент поймал его у самого края стола и скрылся за дверью кабинета.
Через полминуты оттуда вышел сам Владиславлев. Плотный, седоватый, с круглым добродушным лицом и очень живыми глазами. Он снял пенсне в тонкой золотой оправе, посмотрел на меня без него и надел снова.
— Добрый день! А я думал, вы еще на Сахалине.
— Здравствуйте. Вернулся на днях.
— Заходите. Заходите же.
В кабинете он усадил меня не у письменного стола, а в мягкое кресло у низкого столика, и сам сел напротив. Огромный ореховый стол был завален рукописями, оттисками и корректурами, так что чернильнице остался один угол. На двух высоких окнах, выходивших во двор, тяжелые портьеры были задернуты наполовину. На стене между фотографиями Пирогова и Склифосовского висел в массивной раме портрет Боткина. Государя на стенах не было. В канцелярии на Тверской он висел маленький и пыльный, между календарем и шкафом с папками. Здесь без него, по-видимому, прекрасно обходились.
— Про ваш уголь нам писали все лето, — сказал Владиславлев. — Десять писем. Пятеро пишут, что помогает, трое, что ерунда. Один спрашивает, где взять уголь, если до аптеки сорок верст. А еще один, из Тамбовской губернии, прокалил уголь в печке, проверил вашей краской, краска не обесцветилась, и теперь он требует от редакции объяснений.
— Значит, мало держал на огне.
— Я ему так и написал. Только на двух страницах. — Он посмотрел на портфель. — Но вы ведь пришли не из-за угля.
Я достал рукопись и положил на столик.
— О пенициллине. Борис Михайлович говорил вам, что она у меня есть.
— Да, говорил.
Он прочел заглавие вслух, медленно, до последнего слова.
— «О способе определения силы пенициллиевого фильтрата и о допустимости его применения до установления химической природы действующего начала». Длинно.
— Короче не получилось.
Читал он быстро и откладывал прочитанные листы на подлокотник. На таблице разведений он остановился и провел по ней карандашом сверху вниз. Рисунок чашки поднес к самым глазам. На полях он ставил отметки. Студент неслышно принес чай в стаканах с подстаканниками и ушел. Я пил чай и разглядывал Боткина. Боткин смотрел поверх моей головы.
Дочитав до конца, Владиславлев вернулся к середине, к Эрлиху, и перечитал страницу. Потом снял пенсне и потер переносицу.
— Вас за это будут ругать, — сказал он.
— Пусть ругают по существу.
— По существу у нас ругают редко. Больше за то, что вы не профессор. А Медицинский совет и профессора вам скажут: покажите вещество. Чистое, в миллиграммах. Тогда поговорим.
— В миллиграммах никто не показывал и противодифтерийную сыворотку. Ни Беринг, ни кто-либо другой не знает, из чего она состоит. Ее меряют единицами, по Эрлиху, и состав для этого не нужен. А впрыскивают ее детям в каждой земской больнице, и формулы никто не требует.
— Сыворотку меряют против эталона. Эталон хранит Эрлих во Франкфурте, и с ним сверяются все заводы. А у вас что вместо эталона?
Вопрос был хороший.
— Микроб, — сказал я. — Один штамм золотистого стафилококка на всех. Его держат на агаре и рассылают в пробирках. Среда одна и та же, слой агара одной толщины, лунка одного размера, сутки при температуре тела. Тогда кольцо в двадцать миллиметров у меня и у фельдшера в Чите значит одно и то же.
— А если фельдшер нальет агар толще?
— Тогда кольцо у него выйдет уже, и он забракует хорошую партию. Поэтому в статье сказано, сколько наливать. Там все сказано, Сергей Васильевич, до мелочей. Я писал для фельдшеров.
— А химики?
— Пусть выделяют вещество сколько угодно, хоть десять лет. Одно другому не мешает. Партия, которая держит титр, едет в лазарет, а не стоит в шкафу, пока химики спорят.
Владиславлев перевернул последние листы.
— А это что? «Наблюдения на острове Сахалине».
— Там силу партий проверял аптекарский ученик. Чашек не было, брали блюдца. Ни бактериолога, ни термостата. Слабые партии он браковал по линейке, а в лазареты шли только те, что держали титр.
— Каторжник?
— Нет, слава богу. Хотя мог бы это делать и каторжник.
Владиславлев засмеялся и хлопнул ладонью по рукописи.
— Вот это прочтут! Про Эрлиха пропустят, а про блюдца прочтут. — Он посерьезнел. — А на Тверской вы его теперь применяете?
— Нет. Новый старший врач запретил. Средств, не внесенных в фармакопею, в лечебнице больше не держат.
Владиславлев покачал головой. Больше он об этом не спрашивал. Надел пенсне и постучал карандашом по первому листу.
— Очень интересно, Вадим Александрович. Правда, очень. Вы ее никуда больше не посылали?
— Вы первый.
— И не посылайте. С зеленкой вы меня в прошлый раз напугали: еще неделя, и ее напечатал бы «Военно-медицинский журнал». А вы, судя по кителю, до сих пор числитесь по военному ведомству. У них свой журнал.
— Я у них только до приказа.
— Тем лучше. Но рисковать я все равно не хочу.
Он встал, взял со стола толстую тетрадь в клеенке и перелистал.
— Ближайший номер уже в наборе, туда не успеть. Поставлю в следующий. Не влезет целиком, разобью на два, таблицу и рисунок в первый. Корректуру пришлю вам на дом. Оттиски нужны?
— Сотню.
Владиславлев поднял глаза от тетради.
