Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
— Раньше вам хватало двадцати.
— Тех заказывал Александр Павлович. Теперь закажу я и разошлю по земствам.
Владиславлев записал. До двери кабинета он проводил меня сам и там придержал за локоть.
— Подпись как ставить? Можно прибавить: бывший заведующий врачебно-санитарной помощью острова Сахалина. Читатель любит должности.
— Не нужно. Лекарь В. Дмитриев.
Владиславлев вздохнул так, будто я отказался от гонорара.
— Как хотите. Хотя с должностью вас прочли бы вдвое больше народу.
Я тоже вздохнул.
— Ну тогда давайте по вашему. Ради дела я согласен.
Владиславлев обрадованно поднял вверх палец.
Аня вернулась в пятом часу. Утром Семён отвез ее в университет и собирался ждать до вечера, но она его, как и весной, прогнала.
В столовую она вошла с портфелем и свертком в газете и развернула его прямо на скатерти.
— Плечевая кость, — сказала она. — Под расписку. Лопатку я сдала.
— И как тебя встретили?
— Так, что мне до сих пор неловко.
Она села и стала рассказывать. Инспектриса встретилась ей в коридоре и сказала: «С возвращением, Дмитриева». А в перерыве между анатомией и химией ее обступили у окна, человек двадцать, если не больше. Новые слушательницы, которые видели ее впервые, и те, с кем она начинала весной. Эти теперь были на втором курсе и прибежали со своих лекций. Про Сахалин все лето писали в газетах, а тут живая сестра милосердия с острова. Спрашивали про японцев, про каторжных. Она рассказала про перевязочный пункт и про гиляцкого мальчика, которого в стойбище мазали медвежьим жиром.
— А потом кто-то спросил, что я делала сама. Я рассказала про Евсея. Коротко, без подробностей. Когда я дошла до второго межреберья, одна побледнела и села на подоконник. Другая сказала, что ни за что бы так не смогла. А потом все стали хвалить меня за смелость, и я не знала, куда деваться.
— Почему?
— Потому что смелость тут ни при чем. Там просто больше было некому. Я так им и сказала.
— Поверили?
— Нет. Фельдшерица из Вятки послушала и говорит: «Весной я думала, что вы ненормальная. Теперь вижу, что ошиблась». Я обрадовалась. А она говорит: «Вы сумасшедшая».
Я засмеялся. Аня тоже, хотя и покраснела.
Потом она вынула из портфеля стопку литографированных записок, сшитых суровой ниткой.
— Химия и физика за сентябрь. Соседка по скамье дала до понедельника. По анатомии кости и связки прошли без меня, теперь мышцы. Препаровку прозектор разрешил наверстать по вечерам, два раза в неделю. Догонять придется много. Только я не боюсь. Мышцы я видела не на картинке.
— Профессору этого не говори.
— Не скажу. Он меня и так запомнил.
Она завернула кость обратно в газету.
— А ты? Ходил к Громову?
— Сказал ему, что пока не вернусь.
— И что он?
— Огорчился так старательно, что я чуть не поверил.
— А Владиславлев как?
— Поставит в следующий номер. Оттисков я заказал сотню.
* * *
Журнал назначений и ведомость Сутугин принес в одиннадцатом часу. Из обеих книг торчали закладки, полоски промокательной бумаги.
Распоряжение о журнале Громов подписал две недели назад. Назначения вносились в него до окончания дежурства, за подписью дежурного врача. Принимая журнал по утрам, Сутугин проводил под последней записью черту. Все, что стояло ниже черты, было внесено после.
Позапрошлой ночью дежурил Лебедев. В десятом часу вечера привезли грузчика с Калашниковской пристани, которого придавило мешками. Лебедев вскрыл живот, нашел разорванную селезенку и удалил ее, а потом до утра сидел у постели. Камфорное масло и солевой раствор под кожу, грелки, ножной конец кровати поднят на поленья. Ночные записи шли ниже черты, той же рукой, другими чернилами. Больной был жив. Сегодня утром он попросил пить.
Вторая закладка лежала в ведомости назначений по палатам. Ее Громов велел завести три недели назад, для сверки с аптекой. Против пятой палаты назначения были вписаны рукой Веденского, а графа «подпись врача» осталась пустой. Громов проверил скорбный лист. Там все было записано и подписано, и больная получила все в срок.
Громов закрыл ведомость.
Никто не умер. Никому не дали лишнего, никого не обделили. В Обуховской за такое не сделали бы и замечания, да там и ведомости такой нет. Громов понимал это не хуже Лебедева. Но распоряжения подписывал он, и нарушение этих распоряжений лежало теперь у него на столе, удостоверенное помощником старшего врача. Повод ничтожный, зато законный.
С Дмитриевым все решилось само собой, и лучше, чем Громов рассчитывал. Позавчера тот сидел вот на этом стуле, обижался, улыбался и намекал на какие-то разговоры наверху. Человек, у которого был целый остров, в ординаторы не возвращается. Громов так и думал с самого начала.
Оставались эти двое. Третий безобиден, но и он на очереди.
— Попросите ко мне доктора Лебедева и доктора Веденского, — сказал он Сутугину. — К двенадцати. И пусть зайдет Звягин.
Лебедев пришел из перевязочной, в халате, с рукавами, закатанными выше локтя. Веденский появился следом, застегнутый на все пуговицы. Звягин уже сидел сбоку, у маленького стола, перед стопкой чистой бумаги и чернильницей.
— Садитесь, господа, — сказал Громов.
Обе книги лежали перед ним раскрытые. Читал он вслух, так же вежливо, как разговаривал.
— Доктор Лебедев. Записи о назначениях, сделанных ночью больному из третьей палаты, внесены в журнал не до окончания дежурства, а утром, в нарушение моего распоряжения. Доктор Веденский. Назначения больной пятой палаты внесены в ведомость, но подписью врача не скреплены. Прошу вас обоих дать письменные объяснения.
Лебедев поднял голову.
— Я в это время больного оперировал! А потом до утра сидел возле него!
— Ваших врачебных обязанностей никто не оспаривает, доктор. Но служебной дисциплины они не отменяют.
Веденский заговорил спокойно.
— Александр Николаевич, назначения записаны в скорбном листе и подписаны. Больная получила все, что ей назначено. Ведомость повторяет скорбный лист слово в слово. Это двойная работа, и она ничего не дает.
— Оценивать необходимость распоряжений начальства, Борис Михайлович, в обязанности подчиненных не входит.
Громов показал на стол Звягина.
— Прошу.
Звягин придвинул им бумагу. Лебедев написал три строки, и перо у него дважды брызнуло кляксами. Веденский исписал почти страницу, аккуратно, с полями. Громов прочел оба объяснения.
— Объявляю вам обоим выговор. Звягин, оформите распоряжения, а объяснения приобщите к служебной переписке.
Звягин записал.
— Я буду жаловаться, — сказал Лебедев.
— Ваше право, доктор. Только прежде советую хорошенько подумать. — Громов сложил руки на книгах. — Если подобные материалы будут накапливаться, я буду вынужден поставить перед Больничной комиссией вопрос о соответствии вас обоих занимаемым должностям.
Он помолчал и продолжил тем же тоном, почти дружески:
— Впрочем, господа, я совершенно не желаю доводить дело до неприятностей. Если кто-либо из вас намерен оставить службу по собственному прошению и перейти в другую больницу, я не стану чинить препятствий.
— Вы нас выгоняете? — спросил Лебедев.
— Помилуйте. Разве я произнес хоть слово об увольнении? Я всего лишь предлагаю вам подумать о собственном будущем.
* * *
Записку от Веденского принесли в шестом часу. «Нужно поговорить. В восемь у Доминика? Б. В.». Посыльный ждал ответа. Я написал «да» и инициалы. Пусть Лебедев не думает, что коротко умеет он один.
У Доминика первым в этот раз оказался Лебедев. Он сидел за тем же столиком в углу, перед ним стоял маленький графин коньяку, и рюмка была уже пустая.
— Борис Михайлович сейчас будет, — сказал он вместо приветствия. — Садитесь.
Веденский пришел через пять минут и заказал кофе, хотя шел девятый час.
