Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
Рассказывали они вдвоем и коротко. Веденский по порядку, Лебедев с того места, где, по его мнению, начиналось главное. Черта в журнале, ведомость без подписи, объяснения, выговоры. Больничная комиссия. И совет подумать о собственном будущем.
— Он при этом улыбался? — спросил я.
— Все время, — сказал Веденский.
— Жаловаться я передумал, — сказал Лебедев. — По дороге сюда. Жалобу будет разбирать та же управа, где у него все свои. Она прочтет его бумаги, а бумаги у него в порядке.
Сделано было чисто, надо отдать Громову должное. Ни слова об увольнении, ни одного больного, которому стало хуже. Черта в журнале и пустая графа в ведомости.
— Я был у него, — сказал я. — Сказал, что пока не вернусь.
Лебедев поставил рюмку.
— Вот и ответ. Вы ушли, и он тут же взялся за нас.
Выходит, это я развязал ему руки. Сидел у него, рассказывал про осадок, улыбался. Взялся бы он за них все равно, рано или поздно.
Веденский медленно отодвинул чашку.
— Значит, ему вообще никто не нужен из тех, кто был там до него. Ни одного чужого человека, пока он испытывает свой препарат.
Все сходилось. Сначала Беликов, потом я, теперь они.
— Тогда следующий Петр Андреевич, — сказал я.
— Разумеется. — Лебедев налил себе. — Он у нас пишет в требованиях «кетгут» без «стерилизованного, в мотках». Сутугин найдет, к чему придраться, и очень быстро.
— А если не уходить? — хмыкнул Веденский. — Все делать по форме, ставить подписи везде, где он велит?
— Не поможет. Не будет черты, будет запятая. Он соберет папку и отнесет в Больничную комиссию, а оттуда и до третьего пункта недалеко.
— За два выговора?
— Почти что так. — Лебедев выпил. — Я сегодня после обеда заглянул в Свод законов. Устав о службе по определению от правительства, статья семьсот восемьдесят восьмая, пункт третий. Увольнение по усмотрению начальства, без прошения и без объяснения причин. Жаловаться на такое почти бесполезно, закон этих жалоб, считай, не принимает. А с третьим пунктом в формуляре вас никуда не возьмут, ни в казенную больницу, ни в городскую. Будут читать формуляр и вежливо отказывать.
Про третий пункт я слышал. Его боялись больше, чем суда. Суд хотя бы объясняет, за что.
— Тогда уходить надо самим, — сказал я. — И раньше, чем у него наберется папка с выговорами.
— Я ухожу. — Лебедев повертел рюмку за ножку. — Ответ я дал еще на днях, а прошение напишу завтра. Меня ждут.
— Меня тоже возьмут, — сказал Веденский. — Не в одну больницу, так в другую.
— А Петра Андреевича надо забирать с собой, — сказал Лебедев. — Один он здесь не выживет. Будет писать рапортички за Шершнева, пока не свалится. Возьму его к себе. Хирургу нужны руки, а руки у него хорошие. Громов его отпустит, еще и спасибо скажет.
Веденский взял ложку и положил ее обратно на блюдце.
— Хорошо. Мы уйдем, Кулагин уйдет. А препарат? Его привезут, будут давать больным, и никто не узнает, что там на самом деле делается. Через два месяца выйдет отчет, и мы прочтем его в журнале, как все.
— Для этого там останется Николай Степанович.
— Надзиратель? — Лебедев посмотрел на меня.
— Потому он и подходит. Для Громова это человек с бельевой книгой. Отставной прапорщик, раненный в легкое, кашляет, по субботам сдает Сутугину три книги. Таких не замечают. А он в палатах с утра до вечера. Сиделки ему рассказывают все, служители тоже. Белье он считает, а заодно и все остальное.
— Он ваш человек? — спросил Веденский.
— Мой. Мы были соседями на Суворовском. На Тверскую его устроил я, через Александра Павловича. Громов об этом не знает. Он вообще ничего не знает про Николая Степановича, кроме того, что тот плохо пишет требования на мыло.
— Тут мало смотреть, — сказал Лебедев. — Надо понимать, на что смотришь.
— Это я возьму на себя. Когда я его устраивал, он сам назвался моими глазами и ушами. Пусть теперь смотрит и слушает. Завтра я с ним поговорю, только не в лечебнице.
— А если Сутугин заметит? — спросил Веденский.
— Того, что надзиратель ходит по палатам? Он за это жалованье получает.
Лебедев подумал.
— Сутугин его не любит.
— Зато и не боится. Для нас это важнее.
Веденский помолчал.
— А Рыжик?
— Рыжик казенный, — сказал Лебедев. — Его по третьему пункту не уволишь. Но если Громов тронет Рыжика, я его удавлю своими руками.
* * *
Историческая справка: «Увольнение по третьему пункту»
В Российской империи начала XX века положение государственных служащих, включая врачей, инженеров и преподавателей, во многом зависело от одной из самых одиозных правовых норм того времени. Речь идет о статье 788 (пункт 3) Свода законов Российской империи (Том III, «Устав о службе по определению от правительства»).
Согласно этому пункту, государственный служащий мог быть уволен исключительно по усмотрению начальства, без подачи личного прошения, без предания суду и, что самое главное, без объяснения причин.
В обществе того времени выражение «уволить по третьему пункту» стало нарицательным синонимом чиновничьего произвола. В отличие от официального дисциплинарного расследования, где обвиняемый имел право на защиту, применение этой статьи лишало человека голоса. Начальник мог в один день выбросить подчиненного на улицу за «неуживчивый характер», излишнюю самостоятельность или подозрения в неблагонадежности.
Для человека начала века такое увольнение становилось настоящей катастрофой:
Гражданская казнь: Служащего увольняли «без права ношения мундира», что в сословном обществе, где форменная одежда была главным маркером статуса, означало публичное унижение.Финансовый крах: Уволенный терял выслугу лет и право на государственную пенсию.«Волчий билет»: Найти новую хорошую работу в казенных ведомствах или земских учреждениях с такой записью в формулярном списке было практически невозможно.
В годы, предшествующие революции 1905 года, эта статья активно использовалась как инструмент зачистки рядов от любой инициативы. Главными жертвами «третьего пункта» становились не реальные коррупционеры или бездарности, а прогрессивная интеллигенция — вольнодумные земские учителя, университетская профессура и врачи, которые смели спорить с ретроградным начальством, отстаивая современные научные подходы или права своих пациентов.
* * *
Глава 14
…Звонок в передней второй день не звенел, а хрипел. Утром Семён снял с полки под вешалкой батарею, расстелил на полу газету, поставил на нее банку и присел рядом на корточки.
Батарея была самая обыкновенная, такие стоят в каждой квартире с электрическим звонком. Стеклянная банка, в ней глиняный стакан с углем и цинковая палка. По стенкам до самого края наползла белая соль. Цинк стал рыхлым и весь пошел раковинами, а на дне банки лежала муть.
Семён вынул цинк, поскреб его ножом, потом шкуркой и промыл под краном на кухне. Старый раствор он вылил и отмыл банку от соли. Новый развел тут же: нашатырь, купленный заранее в аптеке на углу, размешал в кувшине теплой воды черенком ложки. Я стоял в дверях кухни и смотрел.
Когда банка встала на место, я вышел на площадку и нажал кнопку. Звонок затрещал так, что я отдернул палец.
— Цинк нужен новый, — сказал Семён, вытирая руки тряпкой. — Этого хватит на месяц, не больше, половину уже съело. На Литейном есть лавка, где продают звонки, там найдется. — Он посмотрел на банку. — Вадим Александрович, а почему цинк съедает, а уголь стоит целый?
— Цинк растворяется. От этого и получается ток. Уголь только проводит.
