Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
Семён подумал.
— Выходит, мы цинком звоним.
— И нашатырем. Он тоже тратится.
— Интересно, — сказал Семён и пошел мыть руки еще раз, теперь с мылом.
Таких вопросов за этот год у него набралось много. В Харбине он спрашивал, почему плесень растят на отваре, а не на воде, и почему чашки заливают агаром, хотя желатин дешевле. Я объяснил, что желатин при температуре тела плавится и в термостате вместо чашки получается кисель. Через месяц Семён объяснял это санитару из соседнего барака, своими словами и без ошибок.
На обратном пути на станции однажды поезд стоял больше часа. Мы ходили по перрону, и Семён все время сворачивал к паровозу. Машинист обходил колеса с длинной масленкой, а Семён держался от него в трех шагах и смотрел, куда тот капает.
— Нравится мне это, Вадим Александрович, — сказал он, когда мы повернули назад. — Химия. И машины. Мне бы смолоду выучиться. Чтобы понимать, отчего оно работает, а не только как.
— Еще не поздно.
— Мне тридцать первый год… боюсь, что уже поздно.
Тут дали второй звонок, и разговор кончился.
В детстве Семён в школу не ходил. Плотницкому делу его учил отец, а читать и писать он научился уже в полку, на действительной службе. В уме он считал быстрее меня, особенно аптекарский вес. Но десятичных дробей, формул и того, почему цинк растворяется в нашатыре, ему никто никогда не объяснял.
Голова у него была хорошая, тут сомневаться не приходилось. Человек, который за две ночи выучил по старым тетрадям мой почерк, выучит и алгебру. Аня знала каждую мою закорючку, нацарапанную быстрым почерком, а письмо, написанное Семёном, приняла за мое.
Только головы мало. Без бумаги о том, где и чему ты учился, она в Петербурге стоит немного. Это я знал по себе. Образование, как говорят в таких случаях, лишним не бывает. Говорят это обычно те, у кого оно есть, но в этот раз они правы. И работать Семёну было бы интересно не подавальщиком колб, а там, где химией занимаются всерьез. В заводской лаборатории, например.
Справки я навел быстро. Больше всего Семёну подходило химико-техническое училище. Оно стояло на окраине, ехать туда пришлось через полгорода, и в канцелярии мне за гривенник продали печатные правила приема.
Они оказались строгими. Принимали тех, кто прошел пять классов реального училища или другого заведения с тем же курсом. У Семёна не было и одного класса. Но письмоводитель, пожилой и разговорчивый, отчеркнул ногтем примечание, набранное мелким шрифтом, и объяснил его на словах. Тех, кто уже работал на заводе или фабрике, допускали к вступительным испытаниям и без классов. Выдержит испытания, примут. Свидетельство с завода нужно непременно.
Заводская практика у Семёна, если разобраться, была. Почти год он своими руками делал лекарство, партиями и с проверкой силы, сперва в Харбине, потом в бане на Сахалине. Только для канцелярии училища это ничего не значило. Бумагу о том, что человек растил плесень в бане и мерил кольца линейкой, не выдаст ни одна контора, а генерал Ляпунов остался на острове.
Значит, нужна настоящая фабрика. Тут я подумал про Утемана. Если он возьмет Семёна в свою лабораторию хотя бы до лета, будет и практика, и свидетельство с печатью «Треугольника». Утеман мне в этом не откажет, а если и откажет, найдется другое место. Деньги теперь есть, а за деньги в Петербурге устраивается почти все.
Оставалась подготовка, и здесь ничего выдумывать не требовалось. Так готовят к экзаменам половину петербургских гимназистов: студент приходит на дом несколько раз в неделю и за плату объясняет то, чего не объяснили в классе. Семёну объяснять придется все, с самого начала.
Прежде чем идти к Семёну, я поговорил с Аней.
— Давно надо было, — сказала она, когда я закончил.
— Я рассчитываю на Утемана.
— Где они будут заниматься?
— Внизу у Семёна верстак и спиртовки. Да и неправильно будет там… некрасиво по отношению к Семену.
— Значит, здесь, наверху. Одна комната пустует. Чемоданы я оттуда разберу сама, а стол возьмем из гостиной, он там все равно лишний.
Комната с весны стояла почти пустой. Туда сносили все, чему не нашлось другого места.
Новый цинк Семён купил на Литейном, в той самой лавке. Когда я спустился к нему во двор, он сидел за верстаком и прилаживал к нему медный зажим для провода. Я сел на табурет напротив.
— Брось пока, — сказал я. — Разговор есть.
Он отложил отвертку и вытер руки о фартук.
Я начал, как советовала Аня, с дела. Пенициллин мы с ним делали на глаз и по линейке, и делали хорошо. Но когда-нибудь его станут растить на заводах, в чанах, и там понадобятся люди, которые знают не только как, но и почему. Потом я рассказал про училище, про пять классов, про примечание мелким шрифтом, про учителя и практику у Утемана.
Семён слушал, глядя не на меня, а на верстак. Когда я замолчал, он тоже долго молчал.
— Неудобно мне, Вадим Александрович. Учитель на дом. Это для барчуков, а я… — Он не договорил. — И деньги какие.
— Утеман платит мне за пластыри больше, чем получает старший врач столичной больницы. Деньги есть.
— Мне тридцать первый год…
— Это ты уже говорил. И еще говорил, что хочешь понимать, отчего оно работает. Павлову под шестьдесят, а он до сих пор каждый день узнает что-нибудь новое. Правда, больше от собак. Еще б от них он научился еще спокойно себя вести…
Семён хмыкнул, но глаз от верстака не поднял.
— А если не пройду?
— Тогда на другой год. Испытания в августе, до них месяцев десять. Для гимназиста срок большой. Для того, кто начинает с дробей, в самый раз.
Он взял цинк, повертел в пальцах и положил обратно.
— Объявление я сам отнесу, — сказал он. — И заплачу сам. Со своих. Я хочу так.
Спорить я не стал.
Текст объявления я написал тут же: «Требуется репетитор, желательно студент-технолог, для подготовки к вступительным испытаниям в химико-техническое училище. Три урока в неделю». Ниже я поставил наш адрес и часы, с десяти до двенадцати. Семён прочел его два раза, сложил вдвое и ушел в контору «Нового времени».
Объявление вышло через день, а без двадцати десять в передней затрещал звонок.
На площадке стоял студент лет двадцати, невысокий и вихрастый, в тужурке с лоснящимися локтями. Из кармана у него торчал номер «Нового времени», свернутый так, чтобы наши четыре строки были снаружи.
— Огарков, — сказал он и сдернул фуражку. — Всеволод Денисович. Технологический институт, химическое отделение, третий курс. Я по объявлению. Рано, простите. Я первый?
— Других пока не было. Входите.
Фуражку он повесил на вешалку, наклонился к полке под ней и присвистнул.
— Лекланше! И цинк новый. Кто у вас менял?
— Мой помощник. Его вы и будете учить, если договоримся.
— Хорошо поменял. Обычно банку выбрасывают целиком и покупают новую.
В кабинете он сел на край стула и положил руки на колени. Пальцы у него были в черных пятнах. На левом рукаве тужурки была прожжена аккуратная круглая дырка с бурыми краями.
— Серная кислота, — сказал Огарков, заметив, куда я смотрю. — На втором курсе. Тужурку жалко, а руку нет, рука зажила. На химиках все заживает, как на собаках. Иначе нам нельзя!
У него были еще два урока, учил гимназистов шестого класса, и оба, по его словам, были уверены, что химию выдумали им назло.
— А институт? — спросил я. — Когда вы будете ходить к нам, если у вас лекции?
— Я сдаю все на «отлично» и без лекций! Когда могу, хожу, когда нет — переписываю у кого-нибудь. Лаборатория открыта, лаборант у нас человек без предубеждений. Кроме одного: чтобы посуду за собой мыли. Так что до четырех я свободен каждый день, а после четырех сижу в лаборатории, придумываю что-нибудь. Интересно ведь!
— Откуда вы?
— Из Костромы. Отец провизор. Я с десяти лет сидел у него в коктории, пока меня не отдали в реальное. Он до сих пор надеется, что я одумаюсь и вернусь за прилавок.
