Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
— Чему вы можете учить?
— Всему, что спрашивают на испытаниях! И даже больше, если надо. Русский, арифметика, алгебра, геометрия, физика. И химии, хотя ее на испытаниях не спрашивают. Без химии я не умею. Закону Божьему пусть учит батюшка, по этой части я сам отстающий.
— Ученику тридцать лет, — сказал я. — Бывший солдат, грамоте выучился в полку. Почти год работал со мной в лаборатории, сам вел партии лекарства и проверял их силу.
Огарков просиял.
— Это же прекрасно. Значит, сам захотел. Гимназистов ко мне приводят за ухо.
— Сколько вы берете?
— С гимназистов по рублю за час. — Он тут же поправился: — То есть прошу по рублю. Платят по семьдесят пять копеек.
— Рубль. Три раза в неделю по два часа.
Огарков быстро посчитал что-то в уме.
— Когда можно начать?
— Хоть сегодня. Комната готова.
Семён уже сидел на кухне. Судя по остывшему стакану чая, сидел давно. Он был в чистой рубашке и в пиджаке, волосы приглажены. Я позвал его в кабинет, и Огарков вскочил ему навстречу с протянутой рукой.
— Огарков. Всеволод. Как вас по батюшке?
— Семёном зовите. Я привык.
— Тогда и я без отчества, а то с отчеством я сам себе кажусь инспектором. — Руку Семёна он так и не отпустил. — Это вы цинк меняли? И зажим ваш? А почему цинк растворяется, знаете?
— Вадим Александрович объяснял, что от этого ток. А отчего ток, я не понял.
— Сейчас поймете. Карандаш у кого-нибудь есть?
Карандаш нашелся у меня. Огарков вытянул из кармана газету, перевернул ее объявлением вниз и увлеченно стал рисовать на полях банку, цинк, уголь и стрелки. Семён наклонился над газетой. Через минуту он спросил что-то про нашатырь, Огарков обрадовался и пририсовал еще одну стрелку, потом еще. Я дождался, пока стрелок стало пять, и сказал, что комната ждет.
С вечера Аня с дворником перетащили в шестую комнату стол из гостиной, два венских стула и лампу с зеленым абажуром. Чемоданы исчезли. На столе лежали стопка бумаги, чернильница, перья и арифметика Киселева, которую я купил у букиниста на Литейном.
Огарков обошел комнату, потрогал стол и посмотрел на голую стену.
— Доски нет. Ничего, обойдемся бумагой.
— Доску я сделаю, — сказал Семён. — К следующему разу.
Огарков начал с диктанта. Из другого кармана он достал растрепанного Краевича, по которому мучил своих гимназистов, и продиктовал полстраницы о расширении тел при нагревании. Семён писал медленно и крупно, с сильным нажимом.
Минут через двадцать из шестой комнаты донесся смех Огаркова, а потом, чего я совсем не ожидал, и Семёна. Дальше говорили тише. Один раз по полу покатился карандаш, и Огарков объявил, что вот она, физика, и никакого Краевича не надо.
В первом часу Огарков ушел, на лестнице надевая фуражку и договаривая что-то Семёну через плечо.
Семён постучал ко мне почти сразу. В руке у него был исписанный лист, весь в красных поправках.
— Тридцать одна ошибка, — сказал он. — Девятнадцать на ять.
— Многовато.
— Он говорит, мало. У его гимназистов в шестом классе бывает и больше. — Семён сложил лист вчетверо и убрал в карман пиджака. — Он мне и дроби показал. И отчего цинк. И почему соль по стеклу лезет. Интересно мне, Вадим Александрович. Очень. Спасибо вам.
— Не за что. Все это несложно.
Семён постоял, кивнул и пошел вниз делать доску.
Записка от Татаринова пришла с городской почтой на другой день. Доска к тому времени уже висела в шестой комнате на двух гвоздях. Семён сколотил ее из старого ящика и выкрасил черной краской в два слоя, а Огарков в первые же десять минут исписал ее мелом сверху донизу.
Конверт был простой, без всякого бланка.
«Доктор! Завтра в семь, Пятая Рождественская, кофейня в подвале, третий дом от Суворовского. Т.»
Вниз от тротуара вели три ступеньки. В кофейне стояло четыре столика, немолодая буфетчица за стойкой вязала чулок, над стойкой висели часы с гирей. Посетитель был один.
Татаринов сидел в углу, спиной к стене и лицом к двери, и читал «Петербургский листок». Увидев меня, он сложил газету и бросил ее на соседний стул.
— Доктор! Садитесь. Кофе здесь средний, зато сюда не ходит никто из тех, кого знаем мы с вами. Я проверял.
Буфетчица принесла две чашки и вернулась к чулку. Татаринов подождал, пока она сядет, вынул записную книжку и перестал улыбаться.
— Начну с Громова. Про прежние места ничего интересного. Везде он служил по два, по три года, везде уходил с повышением, и нигде ни одной жалобы. Такие чистые биографии у нас в сыскном не любят, но это от профессии. Интереснее другое. Каждый раз за него кто-то хлопотал. И хлопотали, в общем, одни и те же люди.
Он полистал книжку.
— Первый. Арсений Петрович Белозеров. Пятьдесят восемь лет, действительный статский советник, профессор Военно-медицинской академии. Общая патология и бактериология. Имя в науке известное, книги пишет толстые, говорит так, что на его лекции ходят с чужих курсов. Это не мои слова, а человека, который у него учился и до сих пор его побаивается. И еще Белозеров член Медицинского совета министерства внутренних дел.
Фамилию я слышал.
— Громов у него учился, — продолжал Татаринов. — С тех пор Белозеров его и ведет. С места на место, и каждый раз немного выше. На Тверскую Громова рекомендовал тоже он.
— Рекомендовать мало. Лечебница городская, старших врачей туда назначает не Академия.
— Вот и я так подумал. — Татаринов перевернул страницу. — Второй. Николай Борисович Ратников, пятьдесят один год, потомственный почетный гражданин. Предприниматель, денег много. Гласный городской думы и член Больничной комиссии. К медицине отношения не имеет, если не считать того, что иногда решает, кому быть старшим врачом в городских больницах. Человек осторожный и расчетливый. Любезен со всеми так, что потом не вспомнишь, о чем с ним говорил, а помнишь только, что он был очень мил. Назначение Громова через комиссию провел он.
Больничная комиссия. Та самая, перед которой Громов недавно обещал поставить вопрос о Лебедеве и Веденском. Теперь понятно, почему он обещал это так спокойно.
Татаринов отпил кофе и поморщился.
— Третий самый интересный. Барон Оскар Эдуардович фон Райхерт. Пятьдесят четыре года, из остзейских немцев, потомственный дворянин. Промышленник и финансист. Председатель правления Балтийского химико-фармацевтического товарищества.
— Не слышал о таком.
— Я тоже до прошлой недели. Бумаги у товарищества в порядке: устав, правление, капитал. Что именно оно производит, по уставу не поймешь. Химические и фармацевтические продукты, так и написано. Сам барон человек властный и сдержанный. Банки, промышленные общества, знакомства среди очень высоких чиновников. Говорят, он не прощает убытков.
— А Громов здесь при чем?
— Бывает у барона в доме. И не как врач.
Татаринов закрыл книжку и постучал ею по краю стола.
— Смотрите, как складывается. Профессор дает имя. Ратников дает место. А у барона товарищество, которому есть что продавать.
— И для этого нужна лечебница, где скажут, что товар хороший.
— По-моему, ради этого Громова на Тверскую и посадили. Вы говорили, что ваш хирург слышал через дверь какое-то иностранное слово.
— Лебедев его не разобрал.
— Тогда вот вам это слово целиком.
Он вынул из внутреннего кармана тонкий журнал и положил передо мной.
— Летний номер «Практической медицины». В медицинских журналах я понимаю мало, но фамилию автора прочел. Читайте здесь, сейчас. Я подожду.
На серой обложке стояло: «Практическая медицина», издание В. С. Эттингера. Статья начиналась в середине номера и занимала девять страниц.
«К вопросу о применении нового антисептического средства „Хлоросан“ при лечении гнойных заболеваний кожи». Доктор медицины А. Н. Громов.
Громов начал издалека, как начинают все. Карболовая кислота раздражает ткани. Сулема ядовита. Йодоформ действует слабее, чем принято думать. Борная кислота безвредна, но на гноеродных бактерий почти не действует. Все это было правдой, и все это знал любой фельдшер. Поиски нового средства представляют поэтому значительный интерес, писал Громов.
