Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
Да и что это за вещество? В фенольный ряд входят и карболка, и резорцин, и салол, который глотают от поноса, и пирогалловая кислота, от которой у псориатиков, намазанных с головы до ног, растворялась кровь. Нафтоловая мазь от чесотки не раз доводила людей до воспаления почек. Все это фенолы, и все они разные, так что одно название ряда не говорит ничего. Судя по имени, в «Хлоросане» есть хлор. Что делает хлор с фенолом, когда его неделями мажут на открытую рану, не знает пока никто. Громов либо тоже не знает, либо знает и поэтому не написал формулу.
И что было с больными потом? Громов подробно расписал, каковы раны на вторые сутки, на четвертые, на седьмые. А через месяц? Фурункулы любят возвращаться, язвы голени открываться. Может быть, у кого-нибудь вскочил новый нарыв, пошла сыпь или отекли ноги. Или случилось что-то, чего Громов не ждал и потому не заметил. Об отдаленных результатах в статье не было ничего. Наблюдение кончилось, когда закрылась последняя рана, а может, и раньше.
Лебедев слышал через дверь про универсальное действие. В статье его нет и в помине. Гнойники, ссадины, язвы, и больше ничего, а в выводах осторожность на каждом шагу: перспективное, сравнительно быстро, желательны дальнейшие наблюдения. Может быть, Лебедев слышал о другом средстве — еще об одном изобретении Громова «и компании»? А может быть, для журнала пишут одно, а в кабинете говорят другое.
По дороге светилась аптека. В витрине стояли два стеклянных шара с подкрашенной водой, зеленый и красный, а между ними пирамида коробок с треугольником на крышке. Наша зеленка. Через несколько месяцев рядом с ней может встать что угодно.
Хорошая это мазь или дрянь, из статьи не поймешь, и написана она так, чтобы не понял никто. С этим никуда не пойдешь. Тут нужно разбираться всерьез. Отыскать лечебницу Волкова и ее книги, а по книгам больных. Узнать, кто такой Фогель. Достать банку мази и отдать химику, пусть скажет, что там за фенол.
Такие люди не затевают дело ради одной лечебницы на Тверской. Им нужна вся Россия, от Варшавы до Владивостока: журналы, земства, Красный Крест, армия, каждая аптека.
Маленькую частную лечебницу они уже прошли, и статья напечатана. Остается последний шаг: городская лечебница, сотня случаев и отчет за подписью старшего врача. На Тверской под это уже все готово. Пенициллина и зеленки там больше нет, сравнивать не с чем. Беликов в Москве, меня там тоже нет, Лебедев с Веденским уходят и забирают с собой Кулагина. Для них Тверская последняя проба перед прилавком. После нее проверять будет уже некому, да и незачем.
Мимо лечебницы я прошел в девятом часу. Ворота были заперты, во дворе темно. Окна на втором этаже, где теперь кабинет Громова, тоже не светились. Ушел домой вовремя, как и полагается в образцовой лечебнице.
* * *
Глава 15
На другой день Николай показался в начале восьмого. Он шел медленно, как ходят после длинного дня, в своей старой офицерской шинели без погон, и нес под мышкой бумажный сверток.
Я ждал его у мелочной лавки. Весной мальчишка из этой лавки приносил мне от него записку. Ближе к дому я подходить не стал. У ворот на скамье сидел дворник с бляхой на груди, а в окнах Аграфены Тихоновны горела лампа. Занавеску она, насколько я помнил, никогда не задергивала до конца. Я был не против общения с ними, но сегодня оно не входило в мои планы.
Меня Николай заметил издали, но шага не прибавил. Перешел улицу, переложил сверток в левую руку и только потом подал правую.
— Ты чего тут стоишь, как филер? Зашел бы. Аграфена про тебя спрашивала.
— Потому и не зашел. Разговор есть, Николай Степанович. Не для дома.
Он посмотрел на окна Аграфены, потом на дворника у ворот.
— Тогда пройдемся. Только недалеко, у меня ужин под мышкой.
Мы пошли по Суворовскому прочь от дома. Николай закурил на ходу, прикрывая спичку ладонью, и сразу закашлялся. Теперь он кашлял дольше, чем весной, и на сырости это было особенно слышно. Я подождал, пока он отдышится.
— Кашель твой мне не нравится.
— Мне он тоже не нравится. С самого Кавказа. — Николай вытер губы платком и сунул его в карман. — Ну, говори.
Я рассказал ему почти все, что знал сам. Громов пришел на Тверскую не случайно и не сам по себе. За ним стоят люди с деньгами и с такими связями, что Беликова отправили в Москву, а меня вывели из штата, пока я сидел на острове. У этих людей есть лекарство под названием «Хлоросан». Сделал его какой-то химик, а Громов уже напечатал о нем статью в журнале: лечил двадцать человек, и всем двадцати якобы стало лучше. Теперь средство хотят испытать на Тверской, на сотне больных. Потом выйдет отчет за подписью старшего врача, и «Хлоросан» пойдет по всей России, в аптеки, в земства и в армию.
Фамилий я называть не стал. Николай сам когда-то объяснил мне, сколько нужно знать о людях, чтобы спать спокойно.
Название он повторил про себя, шевеля губами, как повторяют чужой адрес.
— А лекарство хорошее? — спросил он.
— Не знаю. Может быть, оно просто не лечит. Тогда люди будут лежать и думать, что их лечат. А может быть, и вредит. Из чего оно сделано, в статье не сказано.
— Как же это напечатали?
— Напечатать можно что угодно. Химик сделал, Громов описал, а что там внутри, не сказал ни тот, ни другой.
Николай помолчал, глядя на огонек папиросы.
— У нас в полку подрядчик хину поставлял, — сказал он. — Порошки как порошки, в бумажках, на каждой печать. Солдаты пьют, а лихорадка не уходит. Полковой лекарь как-то взял порошок на язык. Не горько. Мел.
— Подрядчика судили?
— Благодарность ему вышла. Он командиру полка свояком приходился. — Николай сплюнул в канаву. — А лекарь через полгода перевелся куда-то в Тифлис. Говорят, сам попросился.
— Здесь примерно то же, — сказал я. — Только мел хотя бы безвредный.
— От меня что нужно?
— То же, что ты делал до сих пор. Смотреть и слушать. Только теперь осторожнее. С Громовым не спорь. С Сутугиным тоже, даже если очень захочется.
— Захочется, — мрачно сказал Николай. — Мне каждый день хочется.
Сутугина он не выносил с первой недели, и Сутугин отвечал ему тем же. Это я знал еще от Веденского.
— Тогда терпи. И никому не показывай, что мы с тобой знакомы. Для Громова ты надзиратель, который считает простыни. Пусть так и остается.
— Во дворе я к тебе подходил. Прохор видел, прачки видели.
— Ко мне там подходили все, Прохор чуть книгу не уронил. Это ничего. Но больше не подходи. Встретишь меня в коридоре, кивни и иди мимо.
Николай хмыкнул.
— Ты меня еще поучи, как молчать. Я в полку при таком начальстве служил, что твой Громов против него ангел.
Мы дошли до угла и повернули обратно. У соседнего дома дворник сгребал в кучу мокрые листья и на нас даже не посмотрел. Николай бросил окурок в лужу.
— А у меня тебе новость, — сказал он. — Твои доктора уходят. Все трое подали прошения. Лебедев первый, еще на той неделе, за ним Веденский. А сегодня Николай Сергеевич привел к Звягину Кулагина. Под руку, как новобранца.
Что уходят Лебедев с Веденским, я знал. Кулагин был последним из прежних врачей, кто там еще оставался.
— А Громов?
— Доволен. Каждому руку пожал и пожелал успехов на новом месте. Кулагину тоже. Сутугин рядом стоял, улыбался.
Николай сказал это без всякого выражения.
— Значит, из наших ты там остаешься один.
Втягивать Николая в такое дело было не очень честно, и я это понимал. Только втягивать было больше некого.
— И ты будь осторожен, Николай Степанович. Очень. Громову сейчас нужно, чтобы на Тверской никто не видел лишнего. Беликова убрали, меня убрали, доктора уходят сами. Если он решит, что надзиратель смотрит не только за бельем, тебя уберут быстрее всех, и заступиться за тебя будет некому.
