Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
— Беликов из Москвы не приедет, это я понимаю. — Николай поправил сверток под мышкой. — Ничего. Меня уже раз убирали, на Кавказе. Не вышло.
Николай не улыбался.
— Привезли уже что-нибудь? — спросил я. — Имею в виду какие-то лекарства новые.
— Нет. Я бы знал. — Николай подумал. — Только позавчера Сутугин велел Зайцеву освободить в аптеке шкаф. Второй, который с замком. Зайцев спросил, под что. Сутугин сказал: узнаете.
Значит, Громов ждет, пока уйдут доктора. Лишние глаза ему ни к чему.
— Когда привезут, — сказал я, — тебе, скорее всего, придется взять немного. Тайком.
Николай посмотрел на меня сбоку.
— Украсть, значит.
— Взять, и так, чтобы никто не заметил. Мне нужно знать, что в этих банках. Отдам химику, пусть разберет.
— Из аптеки я ничего не возьму. Зайцев все запирает на два оборота, а ключ носит на шее, на шнурке.
Про ключ я помнил. Зайцев и при Беликове не снимал его даже за чаем.
— В аптеке и не надо. Бери там, где мажут. В перевязочной банка стоит открытая, пока фельдшер работает. А фельдшер между больными отходит мыть руки.
— Это при Громове-то?
— Григорий Иванович моет руки при любом начальстве.
Николай засмеялся и опять закашлялся.
Я достал из кармана салфетку. В нее были завернуты три маленькие аптечные банки с притертыми пробками и роговой шпатель, каким раскладывают мазь. Утром Семён все это прокипятил.
— Шпателем, — сказал я. — Пальцами не трогай. Набрал, закрыл пробкой и сразу в карман. Если будет порошок, бери в бумагу и сверни, как в аптеке. Если раствор, наливай в банку, хоть на палец.
— Отравиться можно, что ли?
— Не знаю. Потому и прошу. И перепиши этикетку, все, что на банке написано, до последней буквы. Чья фирма, номер, если есть.
Николай взвесил салфетку с банками на ладони и убрал во внутренний карман шинели. Ужин ему пришлось на это время зажать локтем.
— Принесу сам, — сказал он. — Посыльному такое не отдам.
— И еще. Смотри, кого им будут мазать. Фамилия, палата, с чем лежит. И что с ним потом. Если у кого-нибудь пойдет сыпь, рвота, отеки, если кто станет вялый и сонный, пиши в тот же день. А особенно моча. Если она потемнеет, станет как крепкий чай, а постоит и почернеет, тоже пиши, не жди.
— Мочу я не смотрю.
— Санитары смотрят. Горшки выносят они. Спроси между делом.
— В полку я за чем только не смотрел, — сказал Николай. — За горшками не доводилось.
— Теперь доведется.
Мы опять поравнялись с домом. Дворник на скамье зевнул, поглядел на нас и отвернулся. Ворота остались позади, и мы дошли до следующего фонаря.
— Писать друг другу будем записками, через посыльных, — сказал я. — Все, что касается этого средства, мне в тот же день. Когда привезли, кто привез, куда поставили, кому дали. Что сказал Громов и что сказал Сутугин. И вообще все, что потом можно будет положить на стол кому следует. Кто умер и отчего. Что написали в рапортичке и что было на самом деле. Кто к Громову ходит.
— Кто ходит, это просто. Прохор всех пишет, кто к Громову, фамилию и час. Он мне эту книгу сам носит, прежде чем Сутугину сдать, чтобы я ошибки поправил. Стесняется.
— Вот и поправляй.
Прохор, который писал печатными буквами и держал карандаш в кулаке, как ложку, сам того не зная, вел для нас список громовских гостей.
— Записки свои я буду подписывать «Михаил», — сказал я. — Если какая-нибудь попадет не в те руки, пусть думают, что тебе пишет знакомый.
— Нет у меня знакомых Михаилов.
— Теперь будет один.
— Договорились.
— А если что-то срочное, напиши одно слово: «Приходи». Как весной.
Николай кивнул.
Я вынул деньги, сложенные пополам. Он посмотрел на них, но руку не протянул.
— Опять?
— Это не тебе. Это посыльным и на извозчика, если понадобится. Посыльные даром не носят.
Он помедлил и взял.
— Ладно.
— Только посыльного бери подальше от лечебницы. И не на вашем углу.
— Дойду до Невского. Там их на каждом углу по двое, а меня никто не знает.
У арки он остановился. Дворник приподнялся было со скамьи, увидел меня и сел обратно.
— Вадим, — сказал Николай. — Ты мне вот что скажи. Если это средство вредное, а его начнут мазать, мне что, стоять и записывать?
Вопрос был правильный.
— Пока записывать. И сразу писать мне. Если кому-нибудь станет плохо, я буду знать в тот же день. А дальше это уже моя забота.
Николай посмотрел на меня, кивнул и ушел под арку. Кашель его был слышен еще со двора. В окне Аграфены Тихоновны отодвинулась занавеска и тут же вернулась на место.
Аня уехала в институт к восьми, на анатомию. Семён проводил ее, а к десяти пришел Огарков, и скоро из шестой комнаты застучал по доске мел. Я сидел в кабинете. На столе лежала «Практическая медицина», которую купил для меня Татаринов, раскрытая на статье Громова.
Мысль пришла мне еще вчера, по дороге с Суворовского. На статью отвечают статьей. Громов исписал девять страниц, а чтобы показать, чего они стоят, хватит и трех.
Я взял лист и вывел наверху: «Несколько замечаний по поводу статьи д-ра А. Н. Громова о новом антисептическом средстве „Хлоросан“».
Первый абзац вышел вежливым, как полагается между коллегами. Дальше пошло само. Двадцать больных, и ни одной неудачи, ни одной выписки из скорбного листа. Мазь получали все, и никого не лечили для сравнения без нее. Фурункулы вскрывали и дренировали, а после этого они зажили бы и под чистой марлей. Как брали посевы, не сказано, о составе не сказано ничего, а что стало с больными через месяц, автор то ли не знает, то ли не пишет.
За стеной Огарков спросил, сколько будет три восьмых и одна четвертая. Семён ответил не сразу, но правильно, и Огарков похвалил его так громко, что было слышно в кабинете.
Я дошел до вскрытых фурункулов и перечитал написанное.
Его ответ я мог бы написать за него сам, хоть сейчас, и даже его слогом. «Уважаемый коллега совершенно справедливо указывает на малое число наблюдений. Именно поэтому в моей статье сказано, что дальнейшее изучение средства желательно в более крупных лечебных учреждениях. Такое изучение в настоящее время и производится». Выходило, что мои замечания для него лучше всякой рекламы. Двадцати случаев мало, значит, нужна сотня, а сотню он как раз и собирает на Тверской.
Ниже кто-нибудь непременно добавил бы, что автор замечаний получает отчисления с продажи бриллиантового зеленого, который выпускает «Треугольник». И что статья того же автора о другом средстве, плесневом, печатается в ближайших номерах «Русского врача». Лекарь, который торгует своей краской и хвалит свою плесень, ругает чужую мазь. Тут даже Владиславлев развел бы руками.
Если не хватит этого, за ученика вступится Белозеров. Профессору Академии и члену Медицинского совета хватит одной фразы, чтобы напомнить: лекарь, сдавший экзамены экстерном за несколько недель, учит доктора медицины ставить клинические наблюдения. А у барона фон Райхерта найдется довольно денег, чтобы в каждом журнале отыскался доктор, которому «Хлоросан» помог.
И все это было еще не самое плохое.
Сейчас Громов уверен, что Дмитриев обиделся, ушел и подумывает о частной практике с медной доской у подъезда. Лучше этого у меня ничего нет. Напечатай я замечания, и он поймет, что я смотрю. Станет осторожнее, и книги на Тверской начнут вести так, что Николаю нечего будет в них искать. А то и средство повезут в другую лечебницу, где у меня нет никого.
Против таких людей статья все равно что жалоба в ту же управу. Ее прочтут, вежливо ответят и отправят обратно.
Лист я сложил вдвое и убрал в ящик стола вместе с журналом. Выбрасывать не стал.
Урок закончился. Семён проводил Огаркова до низа и вернулся с почтой: газета, счет от дровяника и конверт без бланка, надписанный косым быстрым почерком.
«Доктор! Фогель Карл Генрих проживает на Можайской, д. 18, кв. 7. Больше пока ничего не узнавал, не успел. Т.»
