Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
Фогель был единственным, кто знал наверняка, что лежит в банках с «Хлоросаном». Громов написал «соединение фенольного ряда», и больше из его статьи не вытянешь ни слова.
Извозчика я отпустил на Загородном, на углу Можайской, и дальше пошел пешком.
По дороге я так ничего толком и не придумал. Назваться врачом, который прочел статью и хочет попробовать средство у себя? Тогда придется назвать фамилию, а мою фамилию Громов, скорее всего, услышит от Фогеля в тот же вечер. Назваться чужой? Человек, чье имя стоит в журнале под новым средством, может оказаться недоверчивым. Оставалось сначала посмотреть на него, а там решать. В крайнем случае скажу, что ошибся квартирой. Глупо, зато никого не удивит.
Восемнадцатый дом, в четыре этажа, стоял ближе к середине улицы. Фасад когда-то выкрасили в желтый цвет, а теперь он стал цвета мокрого песка. Карнизы были целы, стекла чистые, медную ручку на парадной двери кто-то начистил до блеска. Швейцара здесь не держали. В полуподвале чинили часы, о чем сообщала вывеска с нарисованным циферблатом. Приличный дом, хотя и небогатый. И все-таки в нем было что-то мрачное, только я не сразу понял что.
Потом понял: здесь было тихо. В доходном доме среди дня всегда кто-нибудь шумит. По лестнице бегают дети, кухарка гремит ведром, за какой-нибудь дверью барышня мучает гаммы. А в этом доме никто не шумел.
Дверь подалась туго. Свет на лестницу шел только из окон во двор, а двор оказался узким колодцем, так что света едва хватало, чтобы видеть ступени. Стены до половины красили темно-коричневой краской, выше грязно-желтой. Каменные ступени стерлись посередине, а деревянный поручень на чугунных перилах ладони отполировали до лоска. За одной из дверей второго этажа кто-то кашлянул, и все.
На третьем этаже было еще темнее. Окно на площадке упиралось в глухую стену соседнего дома, и я постоял, пока не привыкли глаза. Дверей было две. Справа восьмая, обитая черной клеенкой, с половиком у порога. Слева седьмая.
Табличка на ней была небольшая, медная, на двух винтах: «К. Г. Фогель». Медь потускнела. Перед седьмой тоже лежал половик, только под слоем пыли, и на пыли не было ни одного следа.
Я прислушался. За дверью было тихо.
Звонок был старый, с медной ручкой, которую надо повернуть. Я повернул. В глубине квартиры задребезжало, и больше ничего. Я подождал, повернул еще раз и снова подождал. Никто не подошел.
Можно было уходить. Я уже шагнул к лестнице, когда за спиной щелкнул замок.
Восьмая дверь приоткрылась на цепочку. В щели стояла старуха, маленькая и сухая, в кружевном чепце, из-под которого торчали папильотки. На плечах у нее лежали две шали, одна поверх другой. Смотрела она не на меня, а мне за плечо, на дверь Фогеля.
— Его нет, — сказала она.
Выходит, все это время она стояла за своей дверью и слушала, как я звоню.
Голос у нее был тихий, выговор правильный, как у образованной дамы. Но с головой у старухи, похоже, было неладно, и это читалось без всяких слов. В третьем часу дня она стояла в папильотках, смотрела мимо меня, а пальцы у нее все время перебирали звенья цепочки.
— Простите, что побеспокоил, сударыня. Не скажете, когда господин Фогель бывает дома? Я зайду в другой раз.
— Все думают, что он уехал. — Она провела пальцем по цепочке. — А он не уехал.
Я ждал продолжения. Старуха смотрела на седьмую дверь и молчала.
— Его просто нет, — сказала она наконец и чуть пожала плечами, будто удивлялась, что приходится объяснять такую простую вещь.
— Я не совсем вас понимаю. С ним что-то случилось?
Она не ответила и молчала долго. Внизу хлопнула дверь, кто-то прошел по двору, звякнуло ведро. Старуха все стояла в щели, и пальцы у нее не останавливались. Губы шевелились, но слов я не слышал. Я уже решил, что она про меня забыла.
— Он боялся, — сказала она. — Очень боялся. К нему приходили люди. Он их боялся.
— Какие люди?
Она будто не слышала.
— А потом его не стало. Все думают, что уехал.
— Его убили? — спросил я. — Увезли? За что? У него есть родные? Кто-нибудь, кому можно написать?
Тут она впервые посмотрела мне в лицо. Глаза у нее оказались светлые и быстрые, и безумия в них сейчас не было, был один испуг. Потом дверь закрылась. Звякнула цепочка, ключ повернулся два раза.
Я негромко постучал.
— Сударыня.
Я услышал, как она уходит в глубину квартиры. Там она с кем-то заговорила, тихо и быстро. Ей никто не ответил.
Я постоял немного и пошел вниз.
Сумасшедшая? Может быть. Только сумасшедшие, с которыми мне приходилось иметь дело, говорили охотно и много, о чем угодно и с кем угодно. А эта сказала столько, сколько решилась, и заперлась на два оборота.
У дворника можно было спросить, куда съехал жилец седьмой квартиры. Прописывает и выписывает жильцов через участок как раз он. Только дворник в Петербурге служит участку не хуже городового, а за рубль служит и тому, кто платит. Если к Фогелю ходили люди, которых он боялся, дворник их видел. Мне не хотелось, чтобы им потом рассказали про высокого господина в военной шинели, который интересовался химиком.
На улице я перешел на другую сторону и поднял голову.
Какие из окон принадлежат седьмой квартире, я не знал, но гадать не пришлось. Стекла в них запылились, серые занавески были задернуты наполовину, а на подоконнике стоял горшок, и из него торчал сухой стебель. Даже снизу было видно, что за этими окнами никто не живет.
На Офицерскую я приехал в четвертом часу.
В коридоре сыскного отделения вдоль стен стояли и сидели на скамьях человек пятнадцать. Женщина в платке держала на коленях узел и смотрела в одну точку. Купец в длинном пальто громко объяснял писарю, что его обокрали в собственной лавке, при приказчиках, а писарь кивал и записывал. Двое городовых провели мимо меня парня без шапки, с разбитой губой. Парень на ходу клялся, что он тут ни при чем.
Татаринов сидел у себя без сюртука, в жилете с золотой цепочкой, и разбирал бумаги. Рядом со стопкой папок стоял стакан холодного чая и лежала надкусанная булка. Обед у него сегодня, судя по булке, не задался.
— Доктор! — Он отложил перо. — Записку получили?
— Получил. И уже съездил.
— Быстро вы. — Татаринов отодвинул булку на край стола. — Садитесь. Ну?
Я рассказал все по порядку: дом, пыль на половике, звонок, старуху в папильотках. Ее слова я передал почти дословно, как запомнил. Потом рассказал про окна.
Татаринов слушал, не перебивая, и крутил в пальцах карандаш. Улыбаться он перестал, как только понял, о чем речь.
— Значит, там действительно никто не живет. Только пустая квартира еще не покойник, доктор.
Он встал, открыл форточку и закурил, стоя у окна.
— Знаете, сколько у меня таких? Жена приходит в слезах: муж вышел за папиросами и не вернулся. Через полгода он пишет ей из Одессы и просит выслать теплые вещи. А кассир, который ушел вместе с кассой, не пишет никому. Люди уезжают, доктор. От долгов, от жен, от полиции, к чужим женам. Химик мог найти место в Риге, в Москве или за границей. А мог испугаться и уехать, никому не сказав. Люди, которых боятся, обычно затем и приходят, чтобы человек уехал.
— А если не уехал?
— Рано или поздно где-нибудь объявится. — Татаринов стряхнул пепел в форточку. — Заявят о нем родные, начнется розыск. Пошлют по участкам, по больницам, в покойницкие. Заявит хозяин, что жилец пропал и не заплатил, тоже начнется. Пока никто не заявлял. Тела нет, следов никто не видел. Есть старушка в папильотках, которая говорит, что сосед боялся. А сейчас пол-Петербурга чего-нибудь боится.
Он кивнул на дверь, за которой гудел коридор.
— Видели, что там? Это с утра, и к вечеру будет не меньше. Город митингует, по ночам грабят, участки забиты, и все равно никто не успевает. Приди я к начальству с вашей соседкой, меня спросят, не переутомился ли я. И будут правы, между прочим.
