Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
— А если дадут, за нее деньги платить придется?
Аня засмеялась и тут же прикрыла рот ладонью.
— Не придется, — сказал я. — Медаль дают даром.
— Казна даром ничего не дает. Это я еще с полка помню. — Семён взял у меня свой лист, подержал и спросил уже о другом: — Да если и дадут, куда я ее надену? На пиджак? У этого хоть пальто казенное.
Он кивнул на дверь, за которой скрылся рассыльный.
— На сюртук, — сказала Аня. — Сюртука у вас нет, значит, будет. Почти две недели, портной успеет.
— Сам заплачу.
— Платите сами. А выбирать буду я. Иначе вы купите такой, в каком ходят на поминки.
Семён открыл рот, посмотрел на меня и закрыл. Помощи он от меня не дождался. Спорить с Аней о платье я не стал бы и под обстрелом.
Семён сложил бумагу по прежним сгибам, вложил в конверт и убрал во внутренний карман пиджака. Потом вынул и положил на буфет, на видное место. Постоял, посмотрел на конверт и опять убрал его в карман.
На кухне загудел самовар.
На Николаевскую я приехал к десяти. Дом, швейцар внизу и табличка на двери в третьем этаже остались прежними: «А. П. Корнеев», и ничего больше. Открыла мне все та же немолодая женщина в переднике. Карточка Лыкова на этот раз не понадобилась. Женщина посмотрела на мою шинель, сказала «подождите» и ушла в глубину квартиры, а через минуту вернулась.
— Пожалуйте.
В кабинете за полгода не изменилось почти ничего. Письменный стол с бюваром, шкаф с папками, подписанными одной рукой, план Петербурга на стене. На полке к прежним томам «Всего Петербурга» прибавился новый, за этот год, и из него уже торчали бумажные закладки. И булавок на плане стало больше. Гуще всего они сидели за Обводным каналом и на Выборгской стороне, где весной их почти не было.
Корнеев поднялся из-за стола. Серый сюртук, пробор, гладкое лицо без единой приметы. Руку он подал так, будто мы расстались на прошлой неделе.
— Доктор. Читал про Сахалин. Видел фамилию вашу. Садитесь.
— И что пишут?
— Что остров не отдали.
Он сел и сложил руки на бюваре.
— Рад, что вы целы.
— Весной вы говорили, что к осени будет хуже.
— Помню. Ошибся. Хуже стало раньше, чем я думал, и намного сильнее. — Он кивнул на план. — Если вы о булавках, это не мои дела. Это где бастуют и где митингуют. Ко мне фабриканты ходят через день и просят узнать, кто у них в мастерских говорит речи. Платят хорошо. Только я двенадцать лет ловил воров и убийц, а под старость ловить ораторов не стану.
Он придвинул к себе чернильницу, хотя писать, кажется, не собирался.
— Рассказывайте. По порядку, как в прошлый раз.
Я рассказал ему почти все, что знал сам, начиная с Тверской и кончая Можайской. Фамилию Громова назвал, а про Николая Степановича промолчал. Корнеев слушал, не записывая. Весной он не записал ни слова, а через неделю пересказал мне мои же слова точнее, чем я их говорил.
— Сколько Фогелю лет? — спросил он, когда я закончил.
— Не знаю.
— Как выглядит?
— Ни разу его не видел. Знаю имя, фамилию и адрес.
— Негусто. — Огорчения в голосе не было. — Где служил?
— И этого не знаю. Средство, судя по всему, продает Балтийское химико-фармацевтическое товарищество. Председатель правления там барон фон Райхерт.
Корнеев на это ничего не сказал, только посмотрел на чернильницу чуть дольше, чем требовалось.
— В сыскной были?
— Был.
— Там сказали, что раз никто не заявлял, то и дела нет.
— Почти слово в слово.
— Правильно. — Корнеев откинулся на спинку стула. — Значит, делать буду я.
Сказал, надо признать, уверенно.
— Начну с адресного стола. Если Фогель съехал как полагается, дворник отнес в участок листок о выбытии, и в адресном столе будет записано, куда он выбыл. За границу без заграничного паспорта не уедешь, а паспорта выдает канцелярия градоначальника. Там у меня остались знакомые.
— А если он не выписывался?
— Тогда это уже интереснее. — Корнеев загнул палец. — Второе, дворник. Не вы и не я. К нему придет мой человек, от мебельного магазина. Жилец, мол, взял в рассрочку буфет и третий месяц не платит. Дворники таких любят. С должника им взять нечего, а магазин за адрес дает полтинник.
— А если Фогель ничего в рассрочку не брал?
— Дворник этого знать не может. Зато он знает, когда жилец съехал, с какими вещами, на чем увезли и кто за ним приходил. Все это он и выложит, лишь бы заработать полтинник. Третье, больницы и покойницкие. Неизвестных у нас привозят каждую неделю, а сейчас и чаще. Списки ведут участки, а у меня и там есть люди.
Про покойницкие он сказал тем же голосом, что и про адресный стол.
— Фогель немец, — сказал я. — Карл Генрих.
— Значит, скорее всего, лютеранин. Если его хоронили, то по его обряду, и пастор это записал. Это можно узнать. — Корнеев разогнул пальцы. — Соседку вашу оставьте мне. Старухи говорят охотно, если правильно спросить. А вы спросили неправильно. Давили на нее.
— Она бы и на правильный вопрос не ответила!
— Вам не открыла. Мне откроет. — Он помолчал. — И на Можайскую пока больше не ходите.
— Почему?
— Потому что высокий военный в шинели, который звонит в пустую квартиру, запоминается лучше, чем вам кажется. Если Фогель просто уехал, вы ничего не потеряете. А за квартирой может кто-нибудь присматривать. Тот, кому интересно, кто о Фогеле спрашивает.
Не очень на это было похоже, но спорить я не стал.
— Условия прежние, — сказал Корнеев. — Три рубля в день и расходы по счету. Вперед двадцать пять.
Я выложил деньги. Он открыл конторскую книгу в коленкоровом переплете, записал число, фамилию и сумму, промокнул и написал расписку. Книга, по-моему, была та же, что весной, но исписана теперь почти до конца.
— Дня через три-четыре дам знать, — сказал он. — Если что-нибудь появится раньше, пришлю мальчика с карточкой. На обороте будет час, к этому часу и приходите, если сможете.
Женщина в переднике молчаливо проводила меня до двери и заперла ее за мной на два оборота.
Вечером мы поехали на Стремянную втроем. Мы не были у Лустало с весны. Трико Семён достал из сундука еще позавчера, выстирал и высушил у печки в мастерской, а мне не сказал ни слова. Аня объявила, что едет с нами, посмотреть на тренировки, если Лустало разрешит.
Вывеска с усатым атлетом висела на прежнем месте. Швейцар был тот же, молодой, и Аню он узнал раньше, чем меня. У двери на стене появилась афиша: чемпионат французской борьбы, восемь борцов, приз пятьсот рублей. Кто-то из учеников пририсовал одному из борцов на портрете очки.
Народу в зале было больше, чем весной. Над канатами горели лампы, у стены двое прыгали через веревку, и веревки свистели в воздухе. На ковре возились две пары, и каждый раз, когда кто-нибудь падал, доски под ковром глухо отзывались. Человек в углу выжимал гирю и считал по-немецки.
Жак стоял у мешка и держал его обеими руками, а худой парень в трико молотил по мешку кулаками. Нас Жак увидел поверх головы парня, отпустил мешок, и парень едва не упал вслед за ним.
— Докто-ор!
Через зал он прошел, раздвигая учеников, сгреб меня в охапку и подержал на весу. Я заранее напряг спину. Наконец он поставил меня на пол, поклонился Ане всем корпусом и хлопнул Семёна по плечу так, что тот качнулся.
— Се-мён! — Жак старательно выговорил имя по слогам и засмеялся. — Опять война? Опять живой. Хорошо.
— Остров, Жак, — сказал я по-французски. — Мокрый, холодный, и комаров там очень много.
Жак сочувственно покачал головой. Комары его впечатлили.
Лустало вышел из своей комнаты за раздевалкой, в жилете поверх белой рубахи и с карандашом за ухом. Он, как всегда, не торопился. Ане он поцеловал руку, Семёну кивнул как своему, а меня оглядел от плеч до ботинок.
— Похудели еще, — сказал он по-французски. — Плечи на месте. Тренироваться? Посмотрим, что у вас с дыханием.
