Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
Аня спросила, нельзя ли ей посмотреть, как здесь занимаются. Не со скамьи у входа, а поближе.
— Мадам, у меня занимаются мужчины. И ругаются они по-мужски, на трех языках.
— В Николаевске я слышала, как ругаются грузчики на пристани, — сказала Аня. — На четырех или пяти.
Лустало засмеялся, ушел к себе и вынес венский стул. Он поставил его у канатов, сбоку, где стул никому не мешал.
— Смотрите сколько угодно, мадам. Хоть каждый вечер. Если кто-нибудь из моих забудется, скажите мне.
…Перчатки мне выдал Жак. Старые, набитые конским волосом, с потрескавшейся кожей на костяшках.
— Только руками, — сказал Лустало. — Доктор у нас англичанин.
Жак, перелезая через канаты, проворчал по-французски, что англичане бьют только руками, потому что ноги им нужны для футбола.
Раунд у Лустало длился две минуты, и первые полторы я продержался неплохо. Жак был выше меня на голову, руки у него были длиннее, поэтому я уходил от прямых, нырял, кружил вдоль канатов и ждал.
Дождался. Левый крюк я провел коротко, без замаха, и он вошел Жаку под ребра. Жак охнул, засмеялся и сказал: «Ртуть». До конца раунда он больше не открывался.
Во втором раунде у меня кончилось дыхание, но я продержался. Да, за формой надо следить. На острове я много ходил, мало спал и ел что придется, но через веревку там не прыгал. Ноги отяжелели, руки сами собой опускались.
— Довольно, — сказал Лустало.
Я повис на канатах и никак не мог отдышаться.
— Вы бегали по тайге, а не прыгали через веревку, — сказал Лустало. — Это разные вещи. Неделю веревки, доктор. Каждый день, по десять минут. Потом приходите, и Жак снова будет вас бить.
Жак похлопал меня по спине перчаткой. Ребро, в которое пришелся мой крюк, он все-таки потирал.
Аня сидела на своем стуле прямо, сложив руки на коленях. Смотрела она не на меня, а на тех двоих у стены, что прыгали через веревку. Губы у нее шевелились: она считала прыжки.
Вот так, значит. В ринге какой-то громила мужа лупит, а она туда даже не смотрит. Но скорее всего отвернулась, когда спарринг закончился.
Семёна тем временем увели на ковер. Его здесь помнили. Коренастый борец с бычьей шеей, которого весной Семён уложил на спину, подошел первым и протянул руку.
— Лутков! А нам сказали, тебя на войне убили.
— Вранье, — сказал Семён.
За лето здесь кое-чему научились, и это стало видно с первой минуты. Когда Семён пошел на бросок через бедро, коренастый не дал себя поднять. Он присел, опустил вес и уперся. Семён тут же сменил захват и подсек ему ногу, но коренастый устоял и на этот раз, только качнулся. Так они ходили по ковру минуты три, вцепившись друг в друга, и вокруг собирались зрители. Человек в углу опустил гирю. Немецкий счет у стены затих.
В какой-то момент оба оказались на ковре. Противник у Семёна был тяжелее пуда на полтора и давил весом. Семён под ним вывернулся, поймал его руку, вытянул ее поперек своего бедра и откинулся назад. Коренастый дернулся раз, другой и хлопнул ладонью по ковру.
Семён сразу отпустил. Они поднялись, и коренастый, растирая локоть, попросил показать еще раз, только медленно. Семён показал медленно. Показал еще раз, на нем же, и еще, пока коренастый не повторил сам. Лустало стоял у края ковра, заложив руки за спину, и молча смотрел, не вынимая карандаша из-за уха.
Аня хлопала в ладоши громче всех. Кто-то из борцов обернулся на нее, увидел даму у канатов и смущенно поддернул трико.
Домой ехали на одном извозчике. Семён сидел напротив, держал на коленях сверток и улыбался в темноту. У меня ныла челюсть. Жак попал хоть и вскользь, но учитывая его габариты, мало не показалось.
— Я вам завидую, — сказала Аня, когда мы выехали на Невский.
— Чему? Тому, что Жак гонял меня по канатам?
— Не этому. Вам можно, а мне нельзя. Вы пришли, переоделись и два часа делали то, что хотели, и никто вам не сказал, что это неприлично. А мне можно сидеть на стуле. И то потому, что господин Лустало француз.
Возразить мне было нечего. В Петербурге немного мест, где жена лекаря может прыгать через веревку, не вызвав разговоров. Пожалуй, только собственная квартира.
— Веревку я куплю, — сказал я. — Прыгай в комнате, когда Огарков уйдет.
— Купи, — сказала Аня. — Только длинную. В имении я в детстве прыгала лучше всех горничных. Пока папа не увидел.
Через два дня, в десятом часу вечера, в передней опять затрещал звонок. Корнеев пока молчал, и первая мысль у меня была о нем. Аня занималась у себя, Семён ушел вниз, в мастерскую, и открывать пошел я.
На площадке стоял человек лет тридцати пяти, в пальто, застегнутом не на все пуговицы, и в фуражке, сбитой на затылок. Он часто дышал: по лестнице, видно, бежал. В руке у него была записка, сложенная вчетверо.
— Доктор Дмитриев?
— Я. Входите.
Он вошел, но дальше половика у двери не двинулся.
— Фельдшер Корзухин, из Александровской больницы. Николай Андреевич Денисов велели немедленно просить вас приехать. У нас раненый, дело очень скверное.
Он протянул записку, не дожидаясь вопроса. Почерк был мелкий и четкий, с сильным нажимом в начале строк. Писали торопясь, но так, чтобы прочесть можно было.
«Милостивый государь Вадим Александрович! В хирургическое отделение нашей больницы доставлен больной с предполагаемым проникающим ранением сердца и признаками внутреннего кровотечения. Ввиду исключительной тяжести случая прошу Вас, если обстоятельства позволяют, немедленно прибыть для хирургической консультации и возможного участия в операции. Экипаж послан за Вами. Главный врач Александровской больницы, доктор медицины Н. А. Денисов».
Фамилия мне ничего не говорила. И откуда он обо мне узнал?
— Давно ранили?
— Меньше часа. Когда я уезжал, сорока минут не было.
— Больной в сознании?
— Когда я уезжал, был. Только слабел на глазах.
Сорок минут с дырой в сердце, и человек еще в сознании. Такие до больницы обычно не доезжают. Этот доехал, и счет у него теперь шел на минуты.
Я снял с вешалки шинель. Аня вышла из своей комнаты с атласом в руке. Одного взгляда на фельдшера ей хватило. Пока я застегивался, она сходила в кабинет и вынесла мой саквояж.
— Не жди, — сказал я. — Это надолго.
— Я и не собиралась ложиться.
Извозчик стоял у подъезда. Лошадь у него была сытая и застоялась: переступала на месте и мотала головой. Корзухин сел рядом со мной, и извозчик тронул, не дожидаясь команды.
— Как его ранили?
— Ножом. У трактира на Обводном. Городовой привез на извозчике, а кто ударил, никто не видел. Как всегда.
— Куда пришлась рана?
Корзухин показал на себе.
— Вот сюда. У самой грудины, на палец левее, против соска. Узкая, в полвершка.
— Снаружи сильно кровило?
— Да почти никак. Рубаха намокла, а как перевязали, так и все. Городовой говорит, до извозчика он сам дошел.
— Одышка есть?
— Дышит часто, мелко. Лежать не может или не хочет, все приподнимается.
— Пульс?
— Частый. Слабый очень. Николай Андреевич считал, под сто сорок выходило. И то есть он, то будто нет.
— На вдохе пропадает?
Корзухин подумал.
— Может, и на вдохе. Не скажу, не смотрел.
— Кровью не кашлял?
— Ни разу.
— А шея? Вены на шее?
— Надулись, как веревки. Николай Андреевич мне сам показывал. И лицо синеватое, а сам белый.
Нож, значит, дошел до сердца. Крупный сосуд он не задел: из аорты или легочной артерии человек истекает за минуты и до извозчика не доходит. Легкое, похоже, цело, иначе он кашлял бы кровью. Снаружи почти не течет, а парню все хуже. Значит, кровь идет внутрь и остается там, в околосердечной сумке. Растянуться сумке некуда, и с каждой ложкой крови сердцу остается меньше места. Набрать крови оно не может. Кровь стоит в венах, оттого и раздуваются вены на шее, а пульс на руке пропадает на каждом вдохе.
Тампонада. В первый час она его спасла: зажала рану и не дала истечь кровью. Теперь она его убивает, потому что не дает сердцу расправиться.
