Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
Что делать, было понятно. Открыть сумку, выпустить кровь и зашить в сердце дыру. Если он начнет умирать раньше, чем его положат на стол, можно проколоть сумку иглой под мечевидным отростком и отсосать часть крови. Минут двадцать это даст, больше вряд ли.
Извозчик свернул на Фонтанку и погнал вдоль парапета. Фонари на набережной горели через один, и в темных промежутках не было видно даже воды. Корзухин держался за край сиденья и время от времени поглядывал на меня, но заговорил только у больничной ограды.
— Доктор, а вы правда сердце шили?
— Было что-то такое, — неопределенно ответил я.
Ворота нам открыли сразу, нас ждали. Корзухин провел меня через приемный покой, где на скамье сидел городовой с фуражкой на коленях, и дальше по лестнице на второй этаж. Коридор хирургического отделения был длинный и светлый, на стенах висели таблицы с правилами для больных, у дверей палат стояли пустые носилки. Сиделка с ведром отступила к стене, пропуская нас.
Навстречу из бокового коридора вышел высокий сутулый человек в белом халате. Волосы у него были совсем седые, бородка подстрижена коротко и аккуратно, очки в тонкой стальной оправе. Глаза за стеклами смотрели внимательно и не торопились.
— Николай Андреевич Денисов. Благодарю, что приехали, коллега.
— Дмитриев. Как больной?
— Пока жив. Но боюсь, долго так не протянет.
Он говорил негромко и уже на ходу, и мы пошли по коридору вместе.
— Голубев Федор, двадцать два года, рабочий. Рана в четвертом межреберье слева, у края грудины. Пульс сто сорок, слабый, на вдохе исчезает. Тоны глухие. Шейные вены полные. Сердечная тупость расширена в обе стороны. Дыхание слышно с обеих сторон, тупости в плевре нет. Кровью не кашлял.
Он перечислял так, как читают скорбный лист, ничего не пропуская и ничего не прибавляя. Вывод он оставил мне.
— Кровь в сумке. И рана в самом сердце.
— Я тоже так думаю. Потому и послал за вами. Мы с Александром Павловичем Беликовым знакомы тридцать лет. Он мне рассказывал, что у него появился ординатор, который делает фантастические вещи. Так и сказал: фантастические. Александр Павлович такими словами не бросается. Поэтому я за вами и послал. Откуда у меня ваш адрес, расскажу потом.
— Операционная готова?
— Почти. Инструменты кипят.
— Тогда посмотрим больного.
Больной лежал в перевязочной на клеенчатой кушетке, на спине, на двух подушках. Молодой, рыжеватый, со светлой щетиной на подбородке. Рубаху с него срезали, и на груди слева белела марлевая наклейка с маленьким бурым пятном. Губы синие, лоб в поту. Он часто и неглубоко дышал, раздувая ноздри, и то и дело пытался приподняться. Сиделка придерживала его за плечо.
Он посмотрел на меня, потом на Денисова. Глаза у него были испуганные и очень светлые.
— Доктор… — Слова выходили у него по одному. — Дышать… нечем.
— Знаю. Скоро помогу.
Я взял его за запястье. Пульс был частый и мелкий, на вдохе пропадал совсем, а на выдохе возвращался. На шее вздулись вены, толстые, синие, до самой челюсти. Я приложил трубку к груди. Тоны были далекие и тихие, их приходилось ловить. Под ключицами с обеих сторон дыхание шло, хрипов не было. Значит, легкие целы, и вся беда в сумке.
Марлю я отклеил сам. Рана была маленькая, сантиметра полтора, с острыми чистыми краями, у самого края грудины, в четвертом межреберье. Узкий клинок, удар прямой. Нож прошел между ребрами и ушел прямо назад.
— Николай Андреевич, боюсь, у нас ранение правого желудочка.
Денисов чуть наклонил голову.
— Почему правого?
— Спереди, за грудиной и левее, почти все сердце и есть правый желудочек. Левый уходит назад и вбок, туда так не достать. Нож вошел здесь и шел назад. Куда ему еще попасть.
— Стенка там тонкая.
— Зато давление в правом желудочке ниже, и кровь из раны идет медленнее. Потому он и дожил до нас. А шить будет плохо. В тонкой мышце нитки прорезаются.
Денисов помолчал. Голубев смотрел на нас по очереди и, кажется, понимал из разговора одно: говорят о нем.
— Оперировать будете вы, — сказал Денисов. — Я буду ассистировать.
— Тут руководите вы, — скромно сказал я.
— Поэтому и могу решать, кто будет оперировать. — Денисов не улыбнулся. — Я тридцать пять лет режу людей, коллега, и грудь вскрыть сумею. А сердце не шил ни разу. Ренн во Франкфурте зашил его девять лет назад. С тех пор я читал о нескольких десятках таких случаев, и больше половины этих больных умерли. Видеть мне не приходилось. Если можете это сделать, то сделайте.
Спорить было некогда.
— Камфору под кожу, сейчас, — сказал я. — Теплый солевой раствор, литра два. Иглы круглые и тонкий шелк. Плашмя его не класть, пока не уснет.
Денисов кивнул фельдшеру, и Корзухин ушел почти бегом. Голубев поймал меня за рукав.
— Помру?
— Если будем стоять и разговаривать, помрешь. Сейчас тебя усыпят. Когда проснешься, будет больно. Это хорошо. Значит, живой.
Операционная была просторная, с большими окнами, и в черных стеклах отражались лампы. Стены выкрасили светлой масляной краской до самого потолка, пол выложили плиткой со стоком посередине. Над столом висела лампа под жестяным колпаком, вторую, переносную, поставили на высокий табурет у изголовья. В никелированном стерилизаторе в углу кипели в содовом растворе инструменты. Операционная сестра, немолодая, полная, с красными от горячей воды руками, вынимала их корнцангом и раскладывала на стеклянном столике по салфетке.
Рядом, с маской Жюльяра в руках, ждал доктор Ланге, молодой, светловолосый, в пенсне. Склянку с эфиром он то и дело трогал пальцами, проверяя, плотно ли сидит пробка. Ординатор Рыбин, длинный и бледный, натягивал халат и никак не мог попасть в рукав.
Сестра подала мне таз с карболовым раствором. Я попросил спирта. Она посмотрела на Денисова, Денисов кивнул, и спирт нашелся. Я мыл руки щеткой и мылом в горячей воде пять минут по часам на стене, а потом держал их в спирту, пока не защипало под ногтями.
Голубева положили на стол полусидя, подсунув ему под спину свернутое одеяло, обмыли ему грудь мылом и спиртом и обложили простынями. Осталось одно окно, от грудины до подмышки. Дышать ему было тяжело, он хватал воздух ртом, и сиделка держала его за руки.
— Капайте медленно, — сказал я Ланге. — Как только уснет, скажете, и я начну. Если пульс пропадет раньше, тоже скажете, и я начну все равно.
Ланге наложил маску. Голубев закашлялся, дернулся под простынями, и его прижали за плечи. Ланге капал эфир и считал вполголоса. Через несколько минут кашель стих, руки у Голубева обмякли.
— Спит.
Одеяло вытащили у него из-под спины, и он лег плашмя. Разрез я повел по четвертому межреберью, от края грудины влево, через саму рану. Кожа, клетчатка, большая грудная мышца. Рыбин промокал, сестра подавала зажимы. Хрящ пятого ребра я пересек у самой грудины и отогнул книзу. Под ним показались внутренние грудные сосуды, и Денисов перевязал их сам, двумя лигатурами, пока я держал крючком край раны. Руки у него были старые, в коричневых пятнах, и ничего лишнего не делали.
Сбоку под пальцами лежала плевра, тонкая, прозрачная, и под ней ходило легкое. Я отодвинул ее край марлевым тупфером, медленно, по миллиметру. Порвать ее сейчас значило впустить в грудь воздух, и тогда легкое спадется. Плевра отошла, и в глубине раны открылась сумка.
Она выпирала в рану, тугая, синевато-багровая, налитая кровью, и почти не двигалась. Сердца под ней видно не было, одно напряжение. Посередине чернела дыра от ножа, и из нее сочилась темная кровь.
— Пульс? — спросил я.
— Сто пятьдесят, — сказал Ланге. — Нитевидный.
Я взял сумку пинцетом, приподнял и рассек вдоль, подальше от бокового края, где по ней идет диафрагмальный нерв.
Кровь хлынула сразу, темная, со сгустками, залила простыни и потекла на пол. Рыбин отшатнулся. Я выгреб сгустки рукой, их набралось почти на стакан. Освобожденное сердце ударило раз, другой и забилось во всю силу, часто и широко.
