Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
— Пульс лучше! — сказал Ланге. — Полнее.
Из раны на передней стенке правого желудочка с каждым ударом била тонкая струя. Я положил на нее указательный палец левой руки, и кровь остановилась.
Сердце толкалось мне в палец, горячее и скользкое. Оно сокращалось больше ста раз в минуту и при каждом ударе немного уходило в сторону. Палец все время приходилось возвращать на место. Я чувствовал, как под ним твердеет и опять слабеет мышца.
Рыбин забыл про крючок, и края раны начали сходиться.
— Крючок, — не повышая голоса, сказал Денисов.
Рыбин спохватился. Сиделка у стены перекрестилась, быстро и мелко. Ланге смотрел поверх маски в рану и считал пульс, шевеля губами. Денисов наклонился ниже. Очки у него сползли, и поправлять их он не стал.
— Бьется, — тихо сказал он.
Рана была поперечная, около сантиметра, почти посередине передней стенки. Левее, пальца на два, в борозде между желудочками шла передняя межжелудочковая ветвь. Повредить ее значило убить больного.
Сестра подала иглодержатель с круглой иглой и тонким шелком. Я приподнял палец, и кровь ударила струей. Я провел иглу под раной, на полсантиметра от края, почти на всю толщу мышцы. Сердце в этот момент сократилось, игла дернулась у меня в пальцах, но вышла с другой стороны. Я завязал узел.
Шов прорезался. Шелк прошел сквозь мышцу, как сквозь мокрую бумагу, и кровь пошла опять, теперь из двух дыр.
Дрянь. Палец лег обратно.
— Затянул туго, — сказал я Денисову. — Затягивать тут можно только до того, как сойдутся края. Ни на волос больше.
Второй стежок я взял шире, отступив почти на сантиметр, и глубже. Шил в паузу, сразу после удара, когда мышца на миг становилась мягкой. Узел завязывал медленно, глядя на края. Края сошлись и остались на месте. Концы нитки я срезать не стал и отдал Денисову.
— Держите. Не тяните, только держите.
Денисов взял нитку и чуть подтянул к себе, чтобы приподнять сердце и подать рану поближе ко мне. Для любой другой раны это было бы правильно.
— Пульс слабеет! — сказал Ланге.
Сердце под ниткой сократилось вяло, а следующий удар был еле заметен. Цвет у него потемнел.
— Отпустите! Совсем.
Денисов разжал пальцы. Сердце легло обратно в сумку. Я убрал руки из раны и ждал. Оно сократилось медленно, через силу. Еще раз. Ланге держал пальцы у больного на шее.
— Камфору.
Сиделка у стены уже набирала шприц.
Ланге молчал так долго, что Рыбин перестал дышать.
— Есть пульс, — сказал наконец Ланге. — Слабый. Частит.
Сердце билось. Сначала с перебоями, потом все чаще и сильнее, и цвет у него понемногу становился прежним.
— Поднимать его нельзя, — сказал я Денисову. — Оно и так почти пустое. Стоит его приподнять, и крови в него не войдет. Будем шить как лежит.
Денисов кивнул.
Третий шов я положил, не трогая сердца, прямо как оно лежало, ловя паузу между ударами. Четвертый лег с краю, там, где рана заходила под ветвь сосуда. Здесь я взял стежок глубже, под сосудом, чтобы не прихватить его ниткой. Денисов держал концы прежних швов, не натягивая, и при каждом сокращении его рука ходила вместе с сердцем. Смотрел он при этом не на сердце, а на мои руки.
Кровь перестала идти. Я убрал палец и ждал. Сердце сделало несколько ударов, и линия швов оставалась сухой. Только у крайнего стежка выступила капля крови. Рыбин промокнул ее, и новая не появилась.
Денисов наклонился, посмотрел сбоку, потом прямо.
— Не кровит.
Я смотрел еще минуту. Сердце работало под швами, и швы держали.
— Да. Теперь закрываем.
Сумку я промыл теплым солевым раствором, вычерпал остатки сгустков и зашил не наглухо. Внизу я оставил щель, чтобы кровь, если пойдет снова, вытекала наружу, а не собиралась опять вокруг сердца. В щель Денисов уложил полоску марли. Хрящ мы подшили на место, мышцы и кожу зашили, и сестра наложила повязку.
— Пульс сто десять, — сказал Ланге и снял маску. — Полный.
Губы у Голубева порозовели. Вены на шее опали.
— Живой, — сказал Рыбин, ни к кому не обращаясь, и засмеялся.
— Рано радоваться, — сказал я. — Ближайшие дни будут решающими.
— Знаю. — Денисов развязывал халат и никак не мог справиться с тесемками на спине. — Загноится сумка, и все наши швы ему ни к чему. Или швы прорежутся, и он истечет кровью в постели, пока мы будем спать.
Голубева я велел положить полусидя и впрыскивать ему камфору каждые три часа. На ночь морфий, под кожу бедер литр солевого раствора и к утру еще столько же. Пить давать по ложке. При нем до утра должна сидеть не сиделка, а сестра, которая умеет считать пульс. Денисов выслушал и повторил это фельдшеру слово в слово.
Денисов вымыл руки, долго вытирал их полотенцем, палец за пальцем, и лишь тогда посмотрел на меня.
— Вы ведь не спешите, коллега? Выпьем чаю.
Кабинет у него был в конце коридора. Большой письменный стол, заваленный историями болезни, перевязанными бечевкой по стопкам. Вдоль стен шкафы с книгами, и на корешках немецких и французских названий больше, чем русских: «Архив» Лангенбека в переплетах за много лет, Бильрот, Кохер. Над столом висел портрет Пирогова в черной раме, старый, с пожелтевшим паспарту. У окна стоял маленький столик под самовар, с подносом и стаканами.
Самовар принес служитель, заспанный, мрачный, поставил на столик, и Денисов отпустил его. Чай он разлил сам, в стаканы с подстаканниками, и подвинул ко мне сахарницу и тарелку с сухарями.
Некоторое время он молчал. Пил чай, держа стакан обеими руками, и смотрел то на Пирогова, то на меня. Я тоже молчал. Пальцы у меня до сих пор чувствовали, как толкалось сердце.
— Когда Александр Павлович весной сказал «фантастические», — заговорил наконец Денисов, — я решил, что он увлекся. С ним это бывает. — Он поставил стакан. — Где вы этому научились?
— В Харбине шил сосуды. Артерии, вены. Сердце та же мышца, только стоять на месте не желает.
Денисов кивнул, будто такой ответ его устраивал. Может быть, и правда устраивал.
— Александр Павлович писал мне из Москвы в сентябре, — сказал он. — Пишет он. Спрашивал, не слышал ли я, вернулись ли вы с острова. Прислал ваш адрес и просил при случае иметь вас в виду. Вот случай и вышел. Он как чувствовал.
— Как он там?
— Жалованье ему прибавили, дел убавили. Кабинет, пишет, больше прежнего, а больных меньше. — Денисов чуть пожал плечами. — Скучает. А вы теперь где служите? Я слышал, на Тверской вас больше нет.
— Хотел вернуться. Оттуда меня и призывали. Но Александра Павловича там нет, Лебедев с Веденским ушли и Кулагина забрали с собой. А с Громовым я не сработаюсь.
— Громов вас звал? Немного знаю такого.
— Дополнительным сверхштатным ординатором.
Подробностей я решил пока не рассказывать.
Денисов взял сухарь и положил обратно.
— Сверхштатным, — сказал он. — После острова. Мда.
Он поднял глаза от стакана.
— Я бы взял вас к себе хоть завтра. Только ординатором не возьму. И не потому, что вы мне не нужны, вы нужны, сегодня я это видел. Но это уже не ваше место, коллега. Ординатор после Сахалина. Над этим будут посмеиваться, а вы будете делать вид, что не слышите. Подождите. Вам предложат что-нибудь посерьезнее. Не может быть, чтобы не предложили.
Ну, подождем, подумал я.
— Вы знаете Громова? — я решил перевести разговор в эту сторону.
— Почти нет. Видел несколько раз, здоровался. Почти все на этом. Говорит хорошо, гладко, ни одного лишнего слова. — Денисов помешал ложкой в стакане, хотя сахару не клал. — Слышал о нем немало, и ничего хорошего. Карьерист. Знакомства у него такие, что каждый раз, когда он меняет место, новое оказывается выше прежнего. По головам ходит, только аккуратно. Те, по кому прошли, потом еще и раскланиваются с ним на улице.
Спрашивать дальше я решил осторожно. Денисова я знал два часа.
— Говорят, он напечатал статью о новом средстве. В «Практической медицине». «Хлоросан». Вы не слышали?
— Нет. — Денисов подумал. — Нет, первый раз слышу. Что за средство?
