Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
— Мазь, антисептик. Соединение фенольного ряда, если верить статье.
— Новых мазей мне приносят по три в месяц, и каждая лучше карболки. Я их перестал запоминать. А «Практическую медицину» я, признаться, читаю через номер. Последнее время там мало толкового.
Больше о Громове не разговаривали. Денисов спросил про остров, и я рассказал ему про склады в тайге и про раненых, которых выносили к проливу. Он слушал не перебивая, а когда я дошел до Лазарева мыса и до Ани, покачал головой.
Спустя четверть часа он поднялся.
— Экипаж вас отвезет. Завтра заедете взглянуть на него?
— В девять буду.
— Я тоже. — Он проводил меня до лестницы и остановился на верхней ступеньке. — Если ночью ему станет хуже, пришлю за вами.
— Присылайте в любое время.
Извозчик спал на козлах, свесив голову на грудь. Я тронул его за плечо и назвал адрес.
* * *
Глава 17
Рассыльный из управления пришел в начале девятого. Аню Семён увез на Петербургскую сторону еще затемно, к анатомии, и открывать пошел я. На площадке стоял тот же человек с двумя медалями на пальто. Разносную книгу он держал под мышкой, а химический карандаш достал из-за обшлага раньше, чем поздоровался.
Повестка была короче прежнего письма. Коллежскому асессору Дмитриеву предлагалось явиться сего числа к двум часам пополудни в канцелярию Главного военно-медицинского управления для объявления приказа и получения расчета. Какого приказа, там не говорилось. Говорить было и незачем.
Я расписался. Рассыльный сличил подпись с прежней, закрыл книгу и пошел вниз, держа спину так же прямо, как в прошлый раз.
До двух оставалось почти шесть часов, а в девять меня ждали на Фонтанке.
Голубев ночь пережил. Его перенесли в маленькую палату на две койки, вторая пустовала. Он лежал полусидя, на трех подушках, и смотрел на дверь. Рядом на табурете сидела немолодая сестра в сером платье и белом переднике, с листом бумаги на коленях. На листе по часам были записаны пульс и температура. К полуночи пульс поднялся до ста двадцати, к утру опустился до ста четырех. Жар ночью доходил до тридцати восьми и трех, к семи часам стало тридцать семь и восемь. Камфору впрыскивали дважды, в первом часу и в четвертом.
Денисов вошел следом за мной, в свежем халате, уже готовый к обходу.
— Под утро он закашлялся, и сестра меня подняла. Швы выдержали.
Я взял Голубева за запястье. Пульс частил, но был полный и на вдохе больше не пропадал. Вены на шее опали, под кожей их было почти не видно. Тоны сердца я теперь слышал сразу, близко и ясно. Марля в нижнем углу повязки промокла розовым, пятно было меньше ладони.
— Болит, доктор, — просипел Голубев. — Как вы и говорили.
— Значит, все идет как надо. Пить хочешь?
— И есть. Кишки к спине прилипли.
— Есть пока рано. — Я повернулся к Денисову. — Сегодня молоко и бульон, по полстакана. Повязку до завтра не трогать, только подбинтовывать. Если жар перевалит за тридцать девять или опять набухнут вены на шее…
— Пришлю за вами. Это я запомнил еще вчера.
Он проводил меня до лестницы и на верхней ступеньке снял очки.
— Я ночью вставал к нему дважды. — Он протер стекла и надел очки. — Столько лет оперирую, а спал как студент перед экзаменом.
В управление я пришел без десяти два. По длинному коридору все так же ходили люди в вицмундирах с папками. У дверей приемной сидели на стульях трое военных врачей в кителях. Столоначальник в очках достал мою папку из ящика, едва я появился в дверях.
— Дмитриев. Так.
Выписку из приказа он положил передо мной на край стола и придержал за угол пальцем, пока я читал. Лекарь, коллежский асессор Дмитриев, состоявший в распоряжении Главного военно-медицинского управления, за окончанием военных действий увольнялся с действительной службы. Приказ был подписан три дня назад.
— Распишитесь, что приказ вам объявлен.
В книге против своей фамилии я поставил подпись. Строчкой выше расписался, хм, какой-то зауряд-врач, ниже было пусто.
Потом столоначальник выписал ордер в казначейскую часть и показал пером на дверь: по коридору направо, последняя комната. Кассир сидел там за проволочной сеткой, старик с острой седой бородой. Деньги он считал дважды, второй раз вслух, и смачивал палец о мокрую губку в блюдце. Содержание по должности мне начислили по день освобождения, дорожные по день прибытия в Петербург. Вычеты кассир перечислил скороговоркой, не поднимая глаз, и я ни одного не запомнил. Пачка вышла тоньше, чем я ожидал. Все лето на острове обошлось казне примерно в то, что «Треугольник» начисляет мне за месяц. Казна, надо признать, на этой сделке выиграла.
Когда я вернулся, у столоначальника были готовы и бумаги: свидетельство о службе и выписка из послужного списка, обе с печатью. Выписку я прочел стоя. Имя, чин, ордена с числами высочайших приказов. В графе «В походах и делах против неприятеля» стояло: «Остров Сахалин, 1905 год». В графе «Холост или женат»: «Женат на Анне Николаевне, урожденной графине Батуриной». Писарь вывел это без единой помарки. В консистории над той же строчкой думали гораздо дольше.
Столоначальник убрал книгу и, уже задвигая ящик с папкой, спросил:
— А с лечебницей вашей как? Вернули место?
— Обратно меня взяли. Только я туда пока не пошел.
— Вам виднее, господин коллежский асессор. Желаю здравствовать.
На лестнице мне откозырял писарь с охапкой папок, и рука моя сама поднялась к фуражке. От этой привычки теперь предстояло отвыкать.
Семён был во дворе, у дверей мастерской, и колол лучину. Он посмотрел на меня, на сверток с бумагами под мышкой и воткнул топор в чурбак.
— Уволили, Вадим Александрович?
— По приказу и под расписку.
— Это хорошо. С Тверской вас уволили безо всякой бумаги.
Он выдернул топор и только тогда вспомнил:
— От княгини приходили. Парень в куртке нараспашку. Записку оставил, сказал, ответа не надо.
Записка лежала в передней на подносе, том самом, который Семён когда-то купил по Аниной просьбе. Карандашом, крупно, без наклона: «Жду обоих к восьми. Будут люди. Е. Г.».
Китель я повесил в шкаф, шинель туда же. Сюртук, купленный весной на Невском, сидел теперь свободнее, чем тогда: остров снял с меня фунтов десять, а Лустало пока не успел их вернуть.
Аня пришла в седьмом часу. В передней она остановилась и с улыбкой обошла меня кругом, как обходят новую мебель.
— Штатский. Непривычно.
— Привыкнешь как-нибудь! В штатском свои преимущества.
— Уже привыкла. В кителе ты все время куда-нибудь уезжал.
Записку княгини она прочла, не снимая перчаток.
— «Будут люди». Значит, она кого-то уже уговорила.
Карету княгиня прислала в половине восьмого.
Иван в синей ливрее принял у нас пальто и повел наверх, но не в маленькую гостиную, как в прошлый раз, а в столовую. Стол там раздвинули на все доски и сняли с него скатерть. Вместо нее постелили зеленое сукно, как в присутственном месте, и поставили на него чернильницы, стопки бумаги и стаканы с карандашами. Марфа хлопотала у буфета над самоваром. Над ним висел большой портрет покойного князя, того самого, что стоял в рамке в гостиной, только здесь князь был моложе и в парадном мундире.
Княгиня, в черном, как всегда, сидела во главе стола. Справа от нее было двое, слева тоже двое. В дальнем конце, отдельно от всех, над толстой тетрадью в клеенке устроился худой молодой человек с короткими усами. Когда мы вошли, он сначала оглядел нас обоих и только потом встал и поклонился.
— Садитесь, — сказала княгиня. — Знакомить буду быстро, иначе до ночи не управимся.
Первым она назвала соседа справа.
— Петр Ксенофонтович Измайлов. Профессор, терапевт. Лечил моего мужа. Слушался бы муж Петра Ксенофонтовича, лечил бы его до сих пор.
