Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
Измайлов принял это как должное. Ему было лет шестьдесят пять. Грузный, широкий в плечах, с белой бородой, подстриженной лопатой, и такими же белыми кустистыми бровями, из-под которых смотрели маленькие и очень быстрые глаза. Он протянул мне через стол большую красную руку и не выпустил мою, пока не повернул ее ладонью вверх.
— Пальцы покажите. Так. Хирург. — Он отпустил меня. — Я видел вас весной на Пироговском, когда вы с Веденским откачивали собаку. Половина зала потом месяц спорила, была ли собака мертвая. Я считаю, что была.
— Тогда это самый бодрый покойник, какого я знаю. Сторожит дровяной сарай на Тверской.
Измайлов захохотал так, что Марфа у самовара обернулась.
— Степан Фомич Курбатов, — продолжала княгиня. — Хлеб и банк. Всю войну давал деньги на мои санитарные поезда и ни разу не спросил, куда я их дену. Зато потом проверял каждый отчет до копейки.
— До гривенника, ваше сиятельство, — поправил Курбатов. — До копейки у вас не сходилось.
Курбатову было лет пятьдесят пять. Сухой, прямой, с короткой седой бородой, в черном сюртуке, застегнутом до самого горла. Ни цепочки, ни перстня. Простые серебряные часы он вынул и положил перед собой на сукно, крышкой вверх. От чая он отказался, коротко и вежливо, и Марфа, кажется, обиделась.
— Евграф Модестович Неплюев. Двадцать шесть лет читал в министерстве внутренних дел чужие уставы. Теперь пишет их сам. Для всех за деньги, для меня даром.
— Для вас, Елизавета Сергеевна, честь писать даром, — сказал Неплюев.
Он был маленький, аккуратный, совершенно лысый, с венчиком белых волос над ушами и в пенсне на черном шнурке. Перед ним лежал коричневый портфель, раздутый так, что не застегивался, и из него торчали бумажные закладки. Наверное, там лежали уставы чужих обществ, десятки, в качестве подсказок, на все случаи жизни.
— Леонтий Карлович Брандт, из Главного управления Красного Креста. Всю войну отправлял на Восток вагоны.
Брандт привстал и поклонился. Лет под пятьдесят, рыхлый, с отечными веками и красными от недосыпа глазами. Портфель у него стоял под стулом, тоже раздутый, только из этого торчали вроде накладные.
— И Ярцев, Виктор Матвеевич. — Княгиня показала карандашом в конец стола. — Будет вести протокол. И все остальное, что я ему поручу.
Ярцев сел и обмакнул перо. Все, что говорилось за столом дальше, он записывал, почти не поднимая головы, и, кажется, ничего не пропускал.
Княгиня постучала карандашом по сукну.
— Теперь о деле. Разговоры о том, как всем жалко Сахалин, оставим для благотворительного вечера. Сейчас нужны бумаги. Пока нет устава, мы никто, знакомые за чаем. С людьми я поговорила, и кое-кто согласился нас поддержать. Кто именно, узнаете, когда будет что подписывать. Имена, объявленные слишком рано, потом уходят, это я хорошо знаю.
Она взяла лист, исписанный ее крупным почерком, и прочла:
— «С.-Петербургское общество попечения о нуждах населения острова Сахалина».
— Длинно, Елизавета Сергеевна, — сказал я.
— Зато понятно, чем мы собираемся заниматься. Сокращайте в разговорах сколько угодно, доктор. Говорите «Сахалинское общество», говорите «общество помощи Сахалину», я не обижусь. А в уставе все должно стоять полностью.
— Короткие названия в министерстве не любят, — сказал Неплюев. — Короткое название значит, что учредители сами не знают, чего хотят.
— А длинное значит, что знают, и пытаются это продемонстрировать, — вставил Измайлов.
— Петр Ксенофонтович, острить будете на заседаниях правления, там это пригодится. Доктор, вы на острове были, вам и говорить. Что ему нужно? Евграф Модестович запишет, а потом скажет, что из этого можно писать в устав.
Я помолчал, собираясь с мыслями. Объяснять надо было так, чтобы поняли люди, которые острова не видели и не увидят.
— Прежде всего лечение. Корсаковский лазарет сгорел вместе с постом. Александровский японцы вернут в каком-нибудь виде, в каком, пока неизвестно. Тюремные лазареты разорены, а врачей на весь остров можно пересчитать по пальцам. Значит, нужны лекарства и перевязка, и сколько их ни пошли, все будет мало. Потом увечные. После лета на острове много людей без руки, без ноги. Это и дружинники, и поселенцы, которых зацепило, когда жгли деревни. О дружинниках казна, может быть, еще вспомнит. О поселенцах точно нет.
Неплюев писал мелко и быстро, почти не глядя на бумагу.
— Потом семьи, — продолжал я. — Люди вернулись на пепелища, у многих там дети. Сирот после лета тоже прибавилось. Школ почти нет, грамоте детей учить некому, и учителя туда сами не поедут. Их придется искать и платить им так, чтобы ехали. Врачам и фельдшерам тоже. И самое простое, без чего зимой не обойтись: мыло, белье, теплая одежда, персидский порошок. Без порошка к Рождеству там будут вши, а к весне сыпной тиф.
— Будет. — Измайлов перестал улыбаться. — В семьдесят восьмом мы его получили под Адрианополем вместе с перемирием. Турки перестали стрелять, и солдаты начали умирать. За ту зиму тиф взял у нас больше людей, чем турки за всю кампанию. А цинга?
— Уже есть. Перед моим отъездом генерал Ляпунов подписал распоряжение о заготовках: ягода, капуста, хвоя. Хвою там пьют каждое утро, по кружке.
— На Шипке мы ее тоже пили. — Измайлов поморщился. — Гадость.
— Генерал сказал то же самое, слово в слово. Поэтому остров, может быть, попросит сахару. С сахаром ее пьют хотя бы без конвоя.
Измайлов хмыкнул и подтянул к себе сахарницу.
Неплюев поднял глаза от своих записей.
— Семь. Если писать в устав все семь по отдельности, то на восьмое придется испрашивать новое разрешение. А восьмое будет непременно, ваше сиятельство. Всегда бывает.
— Мне это не годится. — Княгиня отодвинула от себя чернильницу. — Я не собираюсь каждый год ездить в министерство с прошением о том, что на острове завелась новая беда. Пишите шире.
Неплюев поправил пенсне и продиктовал Ярцеву, медленно, отделяя слово от слова:
— «Содействие устройству и содержанию лечебных, учебных и благотворительных заведений в установленном законом порядке».
— Вот это я понимаю, — сказала княгиня. — Под это можно подвести и больницу, и школу, и богадельню. Хоть баню.
Про баню я промолчал. Последнюю баню, которую я видел на острове, занимала плесень под предводительством Семёна.
Неплюев раскрыл портфель, вынул сложенный вдвое лист и разгладил его ладонью.
— Тогда пойдем по порядку. Наименование и цель вы слышали, это первый параграф. Второй, средства общества. Ежегодные членские взносы, добровольные пожертвования, денежные сборы, доходы от благотворительных вечеров и спектаклей, пожертвования предприятий и частных лиц и проценты с капитала общества.
— Капитала у общества ноль, — сказал Курбатов.
— Устав пишут не на один год, Степан Фомич.
— Тогда впишите, что часть пожертвований идет в неприкосновенный капитал, а тратятся только проценты. Иначе за три года проедим все, что соберем, а на четвертый придется начинать сначала.
Неплюев подумал и сделал пометку на полях.
— Третий параграф, члены общества. Почетные, действительные и члены-соревнователи. Действительный член вносит десять рублей в год, соревнователь три. Почетных членов избирает общее собрание за значительные пожертвования или особые заслуги перед обществом. Кроме того, пожизненные действительные члены, с единовременным взносом в сто рублей.
— А соревнователь, это кто? — спросила Аня.
— Тот, кто платит меньше и не голосует, — сказал Неплюев.
Измайлов фыркнул в стакан. Чай он пил вприкуску, откалывая сахар крепкими желтыми зубами, и сахарница так и осталась у его локтя.
— Сто рублей за пожизненное мало, — сказал Курбатов. — Сотня в банке дает в год рубля четыре. Действительный член платит десять. Выходит, каждый пожизненный член обществу в убыток.
— Зато сотню платят сразу. — Княгиня махнула на него карандашом. — А за десятью приходится ездить каждый год и напоминать. И потом, Степан Фомич, людям нравится слово «пожизненный». За это слово они и платят.
