Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
Брандт достал из-под стула портфель, порылся в накладных и ни одной не вынул.
— Если грузить сейчас, вагон дойдет до Владивостока за месяц, при условии, что дорога опять не встанет. Морем на остров до весны уже не успеть.
— Зимой туда ходят по льду, — сказала Аня. — Из Николаевска на Лазарев мыс, а оттуда через пролив на Погиби. Почту так возят, и рыбаки ездят. Летом там ждут, когда пустит вода, а зимой лед держит.
Брандт посмотрел на нее и записал что-то на обороте накладной.
— Значит, по железной дороге до Хабаровска, оттуда до Николаевска санным путем, по Амуру. Это долго, сударыня.
— Зато зимой эта дорога не закрывается, — сказал я. — Другой все равно нет.
— Кто будет принимать на острове? — спросила княгиня.
— Спрошу генерала Ляпунова. Он знает, где что сгорело и кому чего не хватает. И у меня там остались люди. Доктор Корнилов, он сейчас старший над всеми врачами острова. Доктор Розанов в батальоне. А расписки пусть берет фон Бунге, помощник губернатора. Он их любит.
Особого уполномоченного, которого Петербург обещал прислать вместо меня, я в расчет не брал. Доехал ли он до острова, я не знал, кто он такой, тоже. Посылать лекарства человеку, которого никто не видел, все равно что отправлять их до востребования.
— Телеграфируйте генералу завтра же, — сказала княгиня. — Счет за телеграмму пришлите мне.
— Пошлю сам, Елизавета Сергеевна. Иначе у общества появится расход раньше, чем само общество.
Ярцев прочел протокол вслух, быстро и внятно, ни разу не запнувшись. Княгиня подписала его первой и отдала перо Измайлову. Курбатов перед уходом завел свои часы, послушал их и убрал в жилетный карман. Неплюев сложил листы в портфель, и портфель опять не застегнулся. Брандт ушел первым и извинился: в восемь утра у него погрузка на Николаевском вокзале.
Измайлов задержал меня в передней, пока Иван подавал ему шубу.
— Список, что посылать в первую очередь, пришлите мне к субботе. По пудам и по склянкам. И не скромничайте, коллега. Попросите мало, дадут еще меньше.
Он вдел руки в рукава, нахлобучил шапку и пошел вниз, держась за перила и отдуваясь на каждой площадке.
Карета тронулась. Аня долго молчала, глядя на фонари.
— Медицинская комиссия. — Она повернулась ко мне. — По-моему, это даже лучше правления. В правлении спорят о деньгах, а в комиссии решают, что лечить.
— Список к субботе будем писать вдвоем.
— Я начну сегодня.
Телеграмму я составил в тот же вечер, в кабинете. Переписывал трижды и каждый раз вычеркивал что-нибудь лишнее.
«Сахалин, пост Александровский, военному губернатору генералу Ляпунову. В Петербурге учреждается общество помощи населению острова. Первые грузы медикаментов, перевязки, мыла, белья отправляются немедленно через Красный Крест и фирму Треугольник. Прошу назначить лицо для приема и распределения под расписки. Прошу сообщить срочнейшие нужды. Корнилову пишу. Дмитриев».
Письмо Корнилову вышло на четыре страницы: что посылать, сколько, в каком порядке и как беречь склянки в дороге от мороза. Дойдет оно к Рождеству, если повезет. Он прочтет его, снимет очки, скажет «хм» и сделает.
Утром я отнес телеграмму на телеграф. Телеграфист пересчитал слова, дважды тыча в них карандашом, щелкнул на счетах и выдал квитанцию. Пока он считал, я думал о лечебнице Волкова.
Двадцать больных Громова лечились у Волкова. Если о них остались хоть какие-нибудь записи, искать их надо там же. Хорошо бы иметь в этой лечебнице своего человека. Кулагина, например. Частные лечебницы берут ординаторов на вечерние часы, к приходящим, а Петр Андреевич после ухода с Тверской вряд ли отказался бы от лишних денег. Он посмотрел бы книги, поговорил с сестрами, увидел, чем там мажут и кто.
Но у плана есть проблемы. Волков спросит то же, что спросил бы любой: где служили? Кулагин скажет правду, врать он не умеет, да и проверяется здесь все. На Тверской, ушел в октябре. Если Волков связан с Громовым, а по статье выходит, что связан, к вечеру об этом узнает Сутугин и остальные. Человек, который ушел от Громова вскоре после его прихода, теперь просится в ту самую лечебницу, где Громов ставил наблюдения. Тут насторожился бы и дурак, а Громов, увы, не он. Да и с улицы Кулагина туда не возьмут: в частные лечебницы людей берут по знакомству.
К тому же наблюдения кончились летом. Двадцать больных давно разошлись по домам. Свой человек увидел бы там новых больных и старую карболку.
Поэтому нужен Корнеев.
На Николаевскую я пошел пешком. Женщина в переднике открыла дверь, посмотрела на мое пальто и задержала на нем взгляд чуть дольше обычного. Шинель она, видимо, запомнила.
Корнеев сидел за столом над конторской книгой. Новую он так и не завел, и исписанных страниц в старой стало еще больше. Булавок на плане тоже прибавилось.
— Доктор. — Он поднялся. — Сняли шинель?
— С меня ее сняли. Позавчера объявили приказ.
— Тем лучше. В штатском вы похожи на всех и незаметны. Садитесь. Если вы о Фогеле, то рано. Работаем. Пока нет ничего такого, о чем стоило бы рассказывать. Подождите еще день, завтра к вечеру будет яснее.
— Я не только о Фогеле.
Я рассказал ему про статью Громова и про лечебницу Волкова. Про двадцать больных, от которых в статье осталась одна таблица. Корнеев слушал, не записывая, и смотрел на чернильницу.
— Что вам нужно?
— Знать, что там было на самом деле. Кого лечили и кто записывал. И как можно скорее, пока Громов не начал свою сотню на Тверской.
Корнеев встал, снял с полки новый «Весь Петербург», тот, что с закладками, и полистал его ближе к концу, где шли лечебницы.
— Волков. Вот. «Лечебница доктора медицины К. П. Волкова для хирургических и накожных больных, с постоянными кроватями. Пушкинская улица. Прием приходящих ежедневно, от десяти до часу и от пяти до семи». — Он заложил страницу пальцем. — Пушкинская улица тихая, дома приличные, в каждом подъезде швейцар. Частная лечебница, доктор, не казенная больница. Там служат по найму и уходят оттуда обычно обиженными. А обиженный рассказывает охотнее того, кто служит до сих пор.
— Когда вы сможете это проверить?
— Не знаю. Может даже и сегодня. Если что-нибудь найдется, к пяти пришлю мальчика.
Я положил на стол двадцать пять рублей на расходы. Корнеев записал их в книгу, промокнул и написал расписку.
Мальчик пришел в половине пятого. На обороте визитной карточки Корнеева стояла цифра «6».
В шесть Корнеев встретил меня не за столом, а у плана, с листом бумаги в руке. На Пушкинской торчала новая булавка.
— Быстро получилось. Потому что швейцар у Волкова любит поговорить, а мой человек любит слушать. Садитесь. Я прочту, а вы перебивайте, если нужно.
Читал он так же, как говорил, по пунктам, и в лист заглядывал больше для порядка.
Лечебница занимала весь второй этаж. Четырнадцать кроватей: две отдельные палаты по семи рублей в сутки и две общие, по три. Операционная, перевязочная, приемная для приходящих. Сам Волков, пятидесяти лет, доктор медицины, скорее хозяин, чем хирург. Оперирует редко и без охоты. Больные у него купцы, чиновники, дамы с Невского, хотя бывают и люди попроще, и никто не лежит дольше недели. Кроме Волкова, в лечебнице служат ординатор, фельдшер, две сестры, служитель и швейцар.
— Весной у Волкова дела шли плохо. Домовладельцу он задолжал за полгода. В июле заплатил все разом. В августе в приемную привезли новую мебель, кресла в чехлах. Швейцар их сам расставлял.
— Значит, летом он разбогател.
— Летом ему заплатили. Это не одно и то же, доктор. — Корнеев перевернул лист. — С мая по август к Волкову каждый день ходил врач. Высокий, бледный, лицо длинное. Числился ассистентом. Больных, по словам швейцара, почти не лечил, зато все время что-то писал в книжку.
— Сутугин. Он. Больше некому.
— Фамилии швейцар не знал. Знал, что Волков держался с ним как с начальством и что в конце августа тот ходить перестал. А в сентябре от Волкова ушел ординатор. Вернее, его ушли. Глеб Сергеевич Лаврухин, сорока четырех лет. Служил у Волкова четвертый год, а до этого в Обуховской. Оперировал за Волкова почти все. Уволен за нетрезвое поведение.
