Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗

— Пьет или это был предлог?

— Натурально выпивает. Лет десять. Раньше пил так, что никто не обращал внимания, потом стали замечать. — Корнеев сложил лист. — Швейцар говорит, пьяный Лаврухин шил лучше, чем трезвый Волков, хотя откуда это знать швейцару, да и что там шьют, в таких лечебницах. Пораненный пальчик, разве что. Места у него с сентября нет. Инструменты он заложил, а за комнату, как жаловалась хозяйка моему человеку, все равно не платит. Свечной переулок, дом с трактиром внизу, во дворе, четвертый этаж. Снимает комнату у прачки.

— Когда его лучше застать?

— Сейчас, если решили поговорить. К вечеру он пьян, зато разговорчив. Утром трезв и зол на весь свет, а на вас особенно, потому что вы придете утром.

Проводил меня Корнеев сам, хотя обычно это делала женщина в переднике. У двери он задержался.

— И еще, доктор. В Свечном бумажник не доставайте. Там это видно из всех окон. А публика разная.

Извозчика я отпустил на углу, у трактира, на вывеске которого половой в белом нес на подносе чайник. Во дворе было темно и сыро, у помойной ямы копошилась кошка. Черная лестница начиналась сразу за дровами, ступени на ней были скользкие, и на третьем этаже кто-то вылил на площадку воду из корыта.

Дверь на четвертом открыла прачка, большая женщина с красными распаренными руками. За ее спиной в кухне стоял пар от корыт.

— Доктора Лаврухина как увидеть?

— Какой он теперь доктор. — Она вытерла руки о фартук. — Вон его дверь, в конце. Стучите громче, он с обеда не выходил. Только если вы за деньгами, так у него нету. У меня тоже.

Я постучал два раза, громко, как было велено. Ответа не было, и я открыл дверь сам.

Комната была узкая, на одно окно, и окно смотрело в кирпичную стену соседнего дома. Железная кровать под серым одеялом, стол у окна, один стул. На столе лампа с закопченным стеклом, бутылка казенной водки с красной сургучной головкой, стакан, ломоть черного хлеба и селедка на газете. Над кроватью на полке стояли книги, все немецкие, кроме одной. На подоконнике лежал раскрытый ящик красного дерева. Бархат внутри вытерся по краям, и на нем остались вмятины по форме инструментов: два ряда скальпелей, пинцеты, иглодержатель, крючки. Самих инструментов не было.

Лаврухин сидел на кровати, в брюках и в нижней рубахе, с пиджаком, наброшенным на плечи. Небритый, отечный, с желтоватыми белками глаз. Когда я вошел, он как раз наливал, и горлышко бутылки мелко стучало о край стакана. Он налил, выпил и только тогда поднял на меня глаза.

— Глеб Сергеевич?

— Если вы от Волкова, у меня ничего нет. Если от хозяйки, она сама знает, что у меня ничего нет. Если из участка, то я сегодня еще не пел.

Голос был сиплый, но выговаривал он слова отчетливо, как человек, привыкший, что его слушают.

— Я врач.

— Врачи ко мне не ходят. Им у меня нечего взять.

— Я хотел спросить кое о чем.

Он посмотрел на меня внимательнее и налил снова. На этот раз горлышко не стучало. После первого стакана руки у него успокоились, и я их наконец разглядел. Длинные пальцы, ногти острижены коротко и совершенно чистые. Во всей комнате чистыми были только они.

Я положил на стол десятирублевый кредитный билет, рядом с селедкой.

— Это за что? — спросил он, не трогая его.

— За то, что вы видели в лечебнице Волкова.

— Сплетни стоят дешевле, коллега. Вы переплачиваете.

Билет он все-таки взял, сложил вдвое и сунул в карман пиджака.

— Садитесь. Стул один, он ваш. Вы от какой фирмы? Конкуренты?

Я сел и покачал головой.

— Значит, вы против них. Фамилию свою не назовете?

— Вам она ни к чему.

— И правильно. Мне все равно. Назовитесь Пироговым, я поверю. Мне сегодня легко. Кажется, я догадываюсь, по поводу чего вы пришли. Я еще не все мозги пропил.

Он выпил, отломил хлеба и долго жевал, глядя в стену за окном.

— В мае к Волкову привели Сутугина. Кто привел, не знаю. Волков не говорил, а сам кланялся ему так, что видна была лысина. Сказали, для научных наблюдений над новым средством. Сутугин числился ассистентом. Больных он не лечил. Он мазал.

— Чем?

— Вот этого мне не сказали. Я спросил один раз, в июне. Сутугин ответил, что средство новое и мне его знать незачем. Мазь он держал у себя в шкафу, под ключом. Банки без ярлыков, только номер карандашом на крышке. Мазал сам, шпателем, сам перевязывал и сам записывал. У него книжка черная, и к ней карандаш на веревочке. Он с ней и в нужник ходил.

Книжку я видел. На Тверской Сутугин не расставался с ней и в коридоре.

— Как она выглядела, мазь?

— Желтоватая. На вазелине, по-моему, с ланолином, мажется хорошо. Пахла аптекой. Вроде карболки, только не так бьет в нос.

Фенол, как и написано у Громова. Может быть, с хлором, если верить названию. А может быть, мне просто хотелось, чтобы с хлором.

— Кого ею мазали?

— Да кто попадался. Чирьи, нарывы, ссадины. В основном небогатых, таких тогда было много. Кухарка с пальцем, приказчик с фурункулом на шее, извозчик, которого лошадь укусила за плечо. Нарыв я вскрою, гной выпущу, марлю заложу. Потом приходит Сутугин, мажет и пишет: выздоровление. Хотя после такого разреза человек и под чистой марлей поправится. Лежали две старухи с язвами на голенях, неделю, ноги кверху, им бульон носили. Им полегчало. А кому бы не полегчало? Я бы и сам так полежал.

— Сколько всего больных мазали?

— Не считал. Может, десять.

У Громова в статье было двадцать, ни больше ни меньше, и ни одной неудачи.

— А действовала мазь?

Лаврухин подумал. Пьяный или нет, выдумывать он, кажется, не собирался.

— Может, подсушивала немного, врать не буду. Не знаю! Гноя меньше, рана чище, края лучше. Вонять, может, переставало быстрее. Но после хорошего разреза и карболка не хуже! Не поймешь толком, лекарство подействовало или другое.

— А что было с больными потом?

— А кто ж знает. — Он пожал плечами, и пиджак съехал с одного плеча. — У Волкова лежат три дня, пять. Кто станет платить, чтобы лежать дольше, если вроде вылечился? Полегчало, и спасибо. Пойдет у кого-нибудь через месяц сыпь, так он пойдет к своему доктору, а не к Волкову. Ни одного из них я больше не видел. Но почему-то разговоров, как будет потом, Сутугин очень не любил. Знает что-то, что ли?

— Посевы с ран брали?

— Сутугин тыкал стеклянной палочкой в пробирки и куда-то увозил. Куда, не знаю. У Волкова в кабинете микроскоп стоит под стеклянным колпаком, для пациентов. Чтобы видели, что у доктора наука.

Он налил снова. Я посмотрел на его руки, и он это заметил.

— На руки смотрите? — Он поднял стакан и подержал на весу. Водка в нем не дрогнула. — После второго они у меня как у двадцатилетнего. После четвертого я бы вам и сейчас грыжу зашил.

Живот у него при худых руках и тонкой шее был круглый и тугой. На скулах и на крыльях носа проступала красная сетка сосудов. Печень свое отработала, и Лаврухин знал это лучше меня. Говорить ему об этом я не стал.

— А Громов? — спросил я. — Знаете же такого? Известная личность.

Лаврухин поставил стакан.

— Громов приезжал раза три. В сюртуке, с тростью, с хорошей улыбкой. В палаты не заходил. Сидел у Волкова в кабинете и читал сутугинскую книжку. Больных он не видел ни одного.

— За что Волков вас уволил?

— За нетрезвое поведение, так и написано. — Он постучал пальцем по столу. — Пил я и в мае, и в прошлом году, и все четыре года у него. Волков это знал и держал меня, потому что резать за него некому. У него руки… — Лаврухин поискал слово и махнул рукой. — Как у крестьянина. А в сентябре он вспомнил, что я пью. И жалованье за август удержал: за разбитую склянку и за то, что я будто бы не явился на дежурство.

— Почему именно в сентябре?

— Сами думайте. Сутугин в конце августа ушел к Громову, и я стал не нужен. Или стал лишний. Или еще что-то. Я пьяный, я путаю. — Он посмотрел в окно, на кирпичную стену. — Там все было мутно.