Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
Я встал. Лаврухин не поднялся. Он посмотрел на меня снизу и сунул руку в карман пиджака, где лежали мои десять рублей, будто проверял, на месте ли они.
— Прощайте, Глеб Сергеевич.
— Если увидите Сутугина, коллега, передайте ему от меня… — Он подумал. — Нет. Ничего не передавайте.
* * *
Глава 18
Третьего ноября Ане исполнилось восемнадцать лет. Праздновать она отказалась еще на прошлой неделе, когда я спросил, кого звать.
— Никого, — сказала она тогда. — Ни княгиню, ни Лебедевых. И стола нигде не заказывай.
— Может, все-таки сходим к Палкину?
— Палкина любит Лебедев. Я нет.
Объяснять она ничего не стала, а я не спрашивал. Все равно бесполезно. Хотя причины понятны. День рождения для нее — воспоминания о том, что было в прошлом, и они болезненны, как бы она не храбрилась и не делала вид, что ее это не волнует.
Подарок я купил заранее, в магазине хирургических инструментов на Невском. Приказчик, услышав, что вещь для дамы, долго выкладывал передо мной несессеры с перламутровыми ручками. Препаровальный набор он заворачивал с таким видом, будто это обычный подарок жене на день рождения.
Утром, пока Аня причесывалась, я положил футляр на стол возле ее чашки. Семён внес самовар, глянул на стол и сразу ушел обратно на кухню, хотя делать ему там было уже нечего.
Футляр был плоский, черного сафьяна, длиной в две ладони, с медными застежками. На крышке золотом стояли две буквы: «А. Д.».
Аня вошла, увидела его и сначала посмотрела на меня. Потом села и отстегнула застежки. Инструменты лежали на темно-вишневом бархате, каждый в своем гнезде. Два скальпеля, брюшистый и остроконечный, ножницы прямые и изогнутые, анатомический и хирургический пинцеты, желобоватый зонд, крючки, игла в костяной ручке. Аня пересчитала их пальцем, не касаясь лезвий, и вынула остроконечный скальпель.
Она повернула его к лампе и провела лезвием по ногтю большого пальца, как делаю я, когда проверяю инструмент. Сталь не соскользнула с ногтя, а зацепилась.
— Острый, — сказала она. — У нас в анатомическом театре скальпели как столовые ножи. Прозектор говорит, что тупым студент меньше напортит. Спасибо!
Она обняла меня.
— Столько же напортит, — ответил я, шутливо отбиваясь от поцелуев. — Только медленнее. Или наоборот, быстрее. Знаю я некоторых студентов… Точнее, студенток… Живу с одной…
За это я шутливо, но крепко получил кулаком в грудь. И где это госпожа графиня так научилась?
Скальпель Аня уложила на место, закрыла крышку и провела пальцем по буквам, сначала по одной, потом по другой. Затем убрала футляр в портфель, к атласу.
— Сегодня у нас кисть, — сказала она. — Как раз пригодится.
Семён ждал ее в передней, уже в пальто.
— Поздравляю вас, Анна Николаевна.
— Спасибо, Семён. Только больше никому не говорите.
— Кому ж я скажу.
Дверь закрылась. На лестнице застучали ее каблуки, а следом тяжелые шаги Семёна.
День я просидел над списком для Измайлова. Он просил по пудам и по склянкам, так я и писал: персидский порошок, мыло, йодоформ, вата, марля, кетгут, хинин, камфора, морфий. Рядом лежал Анин черновик, начатый в тот же вечер, когда мы вернулись от княгини. Пунктов в нем было больше, чем в моем, и все по делу. Про свечи для фельдшерских пунктов я бы и не вспомнил. А на острове зимой темнеет в четыре, и ламповое стекло в дороге бьется первым.
Утренняя почта принесла газету и счет за дрова. Около часу Семён вернулся от портного с примерки и захватил у швейцара корректуру из «Русского врача». Про сюртук он сказал, что тот пока сметан на живую нитку и сидит на нем, как седло на корове.
Статью о пенициллине набрали аккуратно, цифры сошлись все до одной.
В четвертом часу позвонили. На площадке стоял парень в куртке нараспашку, тот самый посыльный княгини, о котором рассказывал Семён. Он сунул мне сверток, сказал, что от ее сиятельства и ответа не надо, и побежал вниз через ступеньку. Сверток был небольшой, но тяжелый, в серой бумаге, перевязанный бечевкой. Под бечевку была засунута карточка: «Анне Николаевне», крупно и без наклона. Я положил сверток на поднос в передней.
Вечерняя почта не принесла ничего. Семён спускался к швейцару дважды, второй раз уже безо всякой надобности, и оба раза вернулся с пустыми руками. Телеграмм в тот день тоже не носили.
Аню Семён привез в седьмом часу. Шляпу она сняла еще на лестнице и в переднюю вошла, уже рассказывая.
— Прозектор взял мой скальпель, посмотрел клеймо и спросил, где я его украла. Потом полчаса показывал этим скальпелем всей группе ладонную дугу и вернул только к концу занятий. Сказал, что у меня слишком хороший инструмент для первого курса.
— А ты что?
— Что инструмент выбирают по руке, а не по курсу. — Она стянула перчатки. — Он сказал «гм».
Тут она увидела сверток и развязала бечевку прямо у подноса. Под бумагой была книга в коричневом переплете с золотым тиснением, «Записки врача» Вересаева. Из книги торчал край конверта.
Записку Аня прочла вслух:
— «С днем рождения. Восемнадцать лет бывает один раз, и этого совершенно достаточно. Книгу прочтите. Она о вашем будущем ремесле, и в ней нет ни одной строчки для барышень. Е. Г.».
Книгу я знал. Из-за нее, по слухам, шумели все медицинские общества. Молодой врач писал честно. Половина коллег объявила, что он оклеветал сословие, а другая половина читала молча, потому что узнавала себя.
— Хорошая книга, — сказал я. — Злая. Без сантиментов.
Аня перевернула записку, посмотрела на чистую обратную сторону и спросила:
— Больше ничего не приносили?
— Корректуру из «Русского врача». И счет за дрова.
Она кивнула, заложила записку в книгу и ушла к себе.
Весной граф Батурин просил меня передать дочери, что любит ее, и я передал. Почту в наш дом приносили три раза в день. Но от родителей Ани не было ничего.
Мы сели в столовой. Еду Семён принес из кухмистерской на Кирочной, в судках, а от кондитера на углу, никого не спросив, миндальный торт. Я достал из буфета шампанское, купленное накануне. Аня вышла к столу в сером домашнем платье, увидела бутылку, потом торт, потом Семёна. Он стоял у буфета и не знал, садиться ему или нет.
— Я же просила без торжеств.
— Это не торжество, — сказал я. — Это ужин с тортом.
— Садитесь, Семён. Раз уж вы его купили, будете есть.
Пробку я придерживал ладонью, но она все-таки хлопнула.
Семён взял бокал и долго подбирал слова.
— За ваше здоровье, Анна Николаевна. И чтобы доктором стали.
— За это выпью, — сказала Аня.
Она пила маленькими глотками, а больше вертела бокал в пальцах и смотрела, как со дна поднимаются пузыри. Семён выпил свой разом, как пьют лекарство, потом поморщился. Кулебяку он ел с удовольствием, а на бутылку поглядывал с подозрением.
— Анна Николаевна, — сказал он. — А у вас дома этот день как справляли? У нас в деревне его и не помнил никто. Именины помнили, на именины пекли пирог. А когда ты родился, это у батюшки в книге записано, и то если книга цела.
— У нас справляли и то и другое. — Аня поставила бокал. — Именины для родни: молебен, пирог, тетки из Москвы. А день рождения для общества. Папа считал его праздником европейским, а нас людьми европейскими, современными, и значит, праздновать надо как следует. Мама рассылала приглашения за месяц. Обед человек на двадцать, музыканты, потом танцы. Мне шили новое платье, и весь вечер я в нем благодарила. Половину гостей я видела раз в году, на своем же дне рождения.
Семён покачал головой. Двадцать человек к обеду, по его понятиям, собираются на свадьбу, и то не на всякую.
— Подарков, наверное, был полный дом, — сказал я.
— Я их почти не помню. Дарили мне, а благодарили за них папу с мамой. — Она отломила ложкой кусок торта и есть его не стала. — Гости приходили не ко мне, Вадим. Они приходили к папе. Я была поводом.
