Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
Она помолчала.
— А в этом году повода нет.
Я ничего не сказал. Долил ей шампанского, но пить она не стала.
Семён посмотрел на нее, потом на меня и встал.
— Я сейчас, Анна Николаевна. Одну минуту.
Он ушел черным ходом вниз, в мастерскую, и вернулся не через минуту, а через пять, с длинным свертком в газете. Сверток он положил возле Аниной тарелки и отступил к буфету.
— Это от меня. Вы на извозчике говорили, что надо длинную.
Аня развернула газету. Внутри лежала плетеная веревка в палец толщиной, с деревянными ручками на концах. Ручки Семён выстрогал из березы и долго тер стеклом и наждачной бумагой, пока они не стали гладкими, как кость. Там, где в дерево входила веревка, он насадил медные кольца, чтобы ручки не треснули.
Веревка для прыжков из Аниного детства.
— Длину я на глаз брал, — сказал Семён. — Потом проверил. Встанете на середину, ручки должны прийтись под плечи. Если коротко, перевяжу.
Аня встала, наступила на середину веревки и подтянула ручки. Они пришлись точно под мышки. Она засмеялась, отодвинула стул и вышла на свободное место между столом и печью.
Веревка засвистела и защелкала об пол. От паркета Аня отрывалась совсем на чуть-чуть и опускалась почти беззвучно. Счет она вела вслух, сначала громко, потом шепотом, потому что перестало хватать дыхания. На сорок втором прыжке веревка зацепилась за подол, и Аня остановилась, раскрасневшаяся, держась за спинку стула.
— В имении было гораздо больше, — сказала она, отдышавшись. — Пока папа не увидел и не сказал, что графини через веревку не прыгают.
— Прыгают, Анна Николаевна, — сказал Семён. — Я знаю.
Аня посмотрела на него и засмеялась так, что ей пришлось сесть.
Мальчик от Корнеева пришел на другой день в девятом часу. На обороте визитной карточки стояло «10». На лестнице я разминулся с Огарковым. Он бежал наверх через две ступеньки, с растрепанным задачником под мышкой, и на ходу сообщил мне, что сегодня у них проценты.
Корнеев встретил меня у плана. В руке у него была булавка, и, пока я здоровался, он воткнул ее в Рузовскую улицу, рядом с той, что торчала на Можайской. Между двумя булавками уместился один квартал.
— Обещал вам вчера к вечеру, — сказал он. — Не успел. Ждал ответа из канцелярии градоначальника, а там теперь тоже митингуют. Только шепотом и в присутственные часы.
Он сел за стол и положил перед собой исписанный лист. Читать его он не стал, только придавил ладонью. Лист, как и в прошлый раз, лежал для порядка.
— Начну с бумаг. Карл Генрих Фогель, сорок семь лет, уроженец Митавы, лютеранин, русский подданный. На Можайской прописан с девятьсот первого года. Листка о выбытии дворник не подавал. Заграничного паспорта Фогель не получал ни в этом году, ни в прошлом. По бумагам он до сих пор живет в седьмой квартире.
— А на самом деле?
— Его там нет с июля. Мой человек ходил к дворнику. Выяснилось, что дворничиха убирала у немца по субботам. С июля не убирает: ключа у нее нет. Ключ один, и он у Фогеля. А Фогеля тоже нет.
Корнеев развел руками.
— Последний раз дворник видел его в середине июля.
— А вещи?
— Никто ничего не выносил. Сундук стоит в подвале, в кладовой, с тех пор как Фогель въехал. Квартиру никто не открывал, а хозяину открывать незачем: за нее заплачено по первое января.
— Кем?
— Самим Фогелем. В июне он заплатил за полгода вперед, хотя до того четыре года платил помесячно, день в день. Поэтому хозяин в полицию и не заявлял. Жилец заплатил, а где он ночует, хозяина не касается.
Я вспомнил половик перед седьмой квартирой. На пыли не было ни одного следа.
— И еще, — сказал Корнеев. — Фогель выписывал немецкие химические журналы. Они приходят до сих пор. Почтальон оставляет их дворнику, и у того в дворницкой уже стопка выше табурета. Дворник собирается пустить ее на растопку к Рождеству.
— В июне к нему кто-нибудь ходил?
— Раза два или три, по вечерам. Господа, говорит дворник, чистая публика, приезжали на извозчике. Лиц он не разглядывал, фамилий не спрашивал. Он дворник, а не швейцар.
Женщина в переднике принесла два стакана чаю и ушла. Корнеев подвинул один ко мне, а к своему не притронулся.
— А больницы?
— С июля по городским больницам и покойницким никого похожего не было. Пастор его прихода последний раз видел Фогеля в кирхе весной. Отпевать его никто не отпевал, во всяком случае в Петербурге.
Корнеев отпил наконец чаю и поставил стакан на прежнее место.
— Теперь о службе. Где Фогель служил, дворник знал: на Рузовской, у красильщиков. Это соседняя улица, параллельная. От дома до службы пять минут ходу, если не торопиться. — Он кивнул на план. — Товарищество «Невские красители». Рузовская, двадцать пять, флигель во дворе. Основано в девяносто седьмом году, учредители двое здешних предпринимателей. Фамилии я вам запишу, если понадобятся. Делают краски, химические реактивы и промежуточные продукты для ткацких и красильных фабрик. Что такое промежуточные продукты, я не понял, но записал. Продают здесь и в Остзейском крае: Рига, Ревель, Нарва. Свой небольшой корпус, где варят, и своя лаборатория. Химиков трое, лаборантов двое или трое, смотря как считать мальчика на побегушках. Дело маленькое, зато крепкое: долгов нет, по векселям платят в срок.
— А барон фон Райхерт имеет к ним отношение?
— На бумаге никак. Учредители другие, банк другой. Глубже я пока не смотрел.
Он перевернул лист, хотя и на обороте, по-моему, ничего читать не собирался.
— Фогель поступил к ним в девятьсот первом году, старшим химиком. До того служил в Москве, на ситценабивной фабрике, составлял краски для набивки. А до Москвы лет семь прожил в Германии, работал на красочной фабрике под Франкфуртом. Учился в Риге, в политехникуме. Отец держал в Митаве аптеку, умер давно, мать еще раньше. Жены нет и не было, детей нет. Родни в Петербурге никакой.
— Германию и Москву вам тоже дворник рассказал?
— Лаборант. — Корнеев чуть двинул губами. Другой улыбки у него не было. — Мой человек просидел с ним два вечера в пивной на углу Обводного. Лаборанта зовут Степан, служит он там пятый год, а Фогель так и не запомнил, как его зовут. Звал «молодой человек». Приходил к восьми, уходил, когда сторож начинал гасить газ, а бывало, ночевал в лаборатории на двух составленных стульях. Не пил, в карты не играл, в театр не ходил. Обедал тем, что сторож принесет из трактира, и, по словам Степана, вряд ли замечал, что ест. Газет не читал. Со склянками разговаривал по-немецки. На прошлую Пасху подарил Степану крашеное яйцо. Покрасил его сам, в лаборатории, своей краской.
— И что Степан?
— Есть не стал. Побоялся. До сих пор держит его на комоде.
За неделю Корнеев узнал о Фогеле больше, чем знала о нем соседка, прожившая с ним четыре года на одной площадке.
— Теперь главное, — сказал Корнеев. — Одиннадцатого июля, Фогель был на службе до вечера. Ушел в десятом часу, сторож запер за ним дверь. Во вторник на службу не пришел. Около полудня посыльный принес заведующему записку. Заведующий прочел ее вслух в лаборатории, чтобы не объяснять каждому отдельно: Фогелю предложили хорошее место, ехать нужно срочно, проститься он не успевает. С тех пор у них все и говорят, что он уехал. Все знают это от одного человека, а тот от записки.
— Записку кто-нибудь видел, кроме заведующего?
— Степан, издали. Она была у Краузе в руках. Эрнст Карлович Краузе, заведующий лабораторией. Пятьдесят три года, здешний немец, родился на Васильевском острове. Химик-технолог, кончил здешний Технологический институт. Лабораторией заведует с основания товарищества. Строгий, за опоздания штрафует, зато платит день в день, и рабочие его, как ни странно, уважают. Женат, сыновья взрослые. Ни в чем не замечен. Записка у него.
Корнеев откинулся на спинку стула.
— Сложите сами, доктор. Человек уезжает на хорошее место. Не выписывается, паспорта не берет, сундука не забирает. Квартиру держит за собой до января. Журналы, без которых жить не мог, оставляет дворнику на растопку. От лаборатории до дома пять минут ходу, и где-то на этих пяти минутах он уезжает, даже не зайдя за бельем. Странно.
