Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
В косом свете бумага стала шершавой, каждое волокно отбрасывало тень. На полях волокна лежали гладко, а вдоль строк, вокруг букв, были подняты и спутаны. Здесь чем-то терли. У края чернильной линии в слове «хорошее» мелькнул серый металлический отблеск, какого у чернил не бывает. Я повел лупу дальше. Блестело в «Многоуважаемый», в «простить», в хвосте подписи. Везде там, где перо чуть отступало от линии, проведенной до него.
Карандаш. Записку сначала написали им, потом обвели чернилами, а лишнее стерли резинкой. Стирали старательно, но под чернила резинке было не достать, и с краю кое-где осталось.
Я подвинул лупу Семёну и показал, куда смотреть. Он смотрел долго, наклоняясь то с одного боку, то с другого, потом выпрямился.
— Не он писал, — сказал Семён.
* * *
Глава 19
Я выпрямился, отодвинул лупу на середину стола и накрыл лампу зеленым абажуром. Резкий свет сразу погас, в комнате стало полутемно, и глазам после долгого разглядывания бумажных волокон сделалось легче.
— Ловко сделано, — сказал Семён, все еще глядя на сложенный листок почтовой бумаги. — Если без стекла смотреть, нипочем не угадаешь. Я бы и сам не угадал, Вадим Александрович, кабы не одинаковые буквы.
— Заведующий лабораторией и не угадал, — ответил я. — Он четыре года читал его черновики каждый день, а эту бумажку принял за чистую монету и положил в стол.
Семён потер ладони и покосился на связку черновиков Фогеля.
— Долго сидели, — проговорил он задумчиво. — Это ведь сперва нужно было слова подобрать, чтобы походили на его обычную манеру, потом из старых записей выискать нужные буквы, перевести их карандашом на чистый лист, да так, чтобы рука не сбилась со строки. Потом обвести пером, высушить без промокашки, чтобы чернила не поплыли по взъерошенной бумаге, и уж после стирать графит резинкой. Кто попало за такое не возьмется.
Я сложил черновики обратно в стопку и убрал в нижний ящик письменного стола. Саму записку бережно спрятал в бумажник, во внутренний карман сюртука. Бумажка была единственной настоящей уликой во всей этой истории.
— Мне нужно отлучиться по делам, Семён, — сказал я. — Если придет Огарков, занимайтесь, как обычно.
— Сделаем, Вадим Александрович. Вы к ужину будете?
— Не знаю. Как получится.
На дворе моросил мелкий, почти невидимый дождь, перемешанный с городской копотью. Булыжник мостовой блестел, в водосточных трубах глухо булькало, а с Невы тянуло сырым холодом, от которого зябли пальцы. Я поднял воротник, вышел за ворота и зашагал вдоль улицы, не подзывая извозчика. Хотелось пройтись пешком и спокойно разложить в голове все, что накопилось за последние дни.
С запиской теперь все стало окончательно ясно. Никуда Карл Генрихович Фогель по собственной воле не уезжал, и никакого выгодного места в Риге или Германии ему не предлагали. Здесь кто-то другой старательно, буква за буквой, мастерил подделку, чтобы в товариществе «Невские красители» не хватились старшего химика и не подняли шума.
И расчет оказался точный: Краузе поворчал, что от него переманили лучшего работника, положил невыплаченное за одиннадцать дней жалованье в конторскую кассу и принялся искать замену. Хозяину дома на Можайской тоже беспокоиться было не о чем, потому что за квартиру заплатили вперед до самого января. Полиция никого не ищет, родных у немца нет, друзьями он за четыре года так и не обзавелся. Человек исчез посреди столицы, как камень в омуте, и круги по воде давно разошлись.
Значит, с Фогелем что-то стряслось. Вопрос только — что именно. Жив он или еще с лета лежит на дне Обводного канала с камнем на шее.
Я обошел широкую лужу у тумбы, на которой поверх старой театральной афиши белел свежий, уже размокший от сырости листок какого-то воззвания, и свернул за угол. Мысли сами собой возвращались к нашей лечебнице на Тверской и к Громову. Слишком плотно одно цеплялось за другое. В июне к Фогелю на Можайскую приезжают по вечерам какие-то чисто одетые господа, он платит за полгода вперед, хотя раньше четыре года рассчитывался помесячно, а в середине июля пропадает, оставив после себя фальшивую записку. Потом в журнале появляется статья Громова, где черным по белому сказано, что химиком К. Г. Фогелем получено новое органическое соединение фенольного ряда под названием «Хлоросан». И следом под это самое средство в нашей больнице расчищают место: Беликова переводят в Москву, меня тихо выводят за штат, пенициллин с зеленкой запрещают, а Громов готовится испытывать препарат на сотне больных при покровительстве барона фон Райхерта.
Если бы «Хлоросан» был настоящим дельным лекарством, прятать его автора не имело бы никакого смысла. Наоборот, Фогеля предъявили бы Медицинскому совету, напечатали бы способ получения и формулу, как положено у приличных исследователей. Но формулы в статье не было. И самого Фогеля тоже не было.
Кстати сказать, что именно он там такое изобрел и над чем вообще сидел в последнее время, я ведь так и не узнал. В статье Громова стояла пустая отписка про фенольный ряд, за которой могло скрываться все что угодно, от обыкновенной карболки с примесями до какого-нибудь ядовитого красителя. А когда я вчера разговаривал с Краузе, тот мне про медицинские опыты своего помощника не обронил ни слова. Впрочем, оно и понятно: с какой стати заведующему красильной лабораторией откровенничать о рецептах со страховым агентом из Москвы, приехавшим проведать двоюродного дядюшку. Я тогда сам поостерегся задавать лишние вопросы, чтобы не вызвать у старого немца подозрений. Придется подумать, как подъехать к нему еще раз и поинтересоваться работой Фогеля так, чтобы это выглядело естественно для обеспокоенного родственника.
Но прежде Краузе следовало побывать в другом месте. На Офицерской, у Татаринова. Раньше у меня были одни пустые подозрения да рассказ полоумной старухи в папильотках, а теперь в кармане лежала поддельная записка. Подлог — это уже не дамские страхи на темной лестнице, это вещь вполне осязаемая, которую любой сыщик может пощупать собственными руками и разглядеть в увеличительное стекло.
На углу Литейного я кликнул пролетку, назвал адрес и откинулся на потертую кожаную подушку. Лошадь побежала мелкой рысью, разбрызгивая копытами бурую воду. На улицах было неспокойно: у булочной стояла длинная хмурая очередь, на перекрестках стояли городовые с револьверами на шнурах, а навстречу нам проскакал взвод конных жандармов в мокрых шинелях. Прохожие провожали их угрюмыми взглядами.
У подъезда Управления сыскной полиции на Офицерской стояли двое дрожек, и у входа толпились какие-то люди в мокрых пальто и картузах. Я прошел мимо постового, поднялся по лестнице и свернул в знакомый коридор второго этажа.
Здесь творилось то же самое, что и в прошлый мой приход, только шуму прибавилось. Длинная деревянная скамья у стены была занята целиком: сидела заплаканная женщина в пуховом платке, рядом с ней держался за перевязанную тряпкой щеку какой-то лавочник, а дальше стояли двое хмурых субъектов в поддевках, похожих на приказчиков. Мимо них туда-сюда сновали околоточные и писцы с пухлыми папками под мышкой. Из-за закрытых дверей доносился стук пишущей машинки и чей-то раздраженный бас.
Я поймал за рукав знакомого молодого чиновника в штатском, который выскочил из соседней комнаты с ворохом бланков.
Татаринов сидел за своим столом, заваленным серыми папками, и что-то быстро вычеркивал синим карандашом в длинной ведомости. Был он, как и в прошлый раз, без сюртука, в одной жилетке с расстегнутой нижней пуговицей, а под глазами у него залегли темные мешки, каких недавно еще не было. На краю стола, прямо на старых газетах, стоял жестяной чайник и граненый стакан с недопитым мутным чаем.
Увидев меня, Татаринов отложил синий карандаш, потер ладонью лоб и слабо улыбнулся.
