Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗

— А, Вадим Александрович. Входите, притворите дверь поплотнее, а то от этого базара в коридоре голова пухнет. Садитесь. Вы ко мне по какому делу? Неужто снова про своего немца с Можайской?

— Про него самого, Дмитрий Алексеевич, — сказал я, устраиваясь на стуле. — Только теперь уже не со словами соседки. Появились кое-какие новости посущественнее.

Татаринов вздохнул, потянулся к коробке с папиросами, но раздумал, захлопнул крышку и посмотрел на меня с вежливым вниманием очень уставшего человека.

— Слушаю вас, доктор. Что там еще стряслось с вашим химиком? Объявился?

— Напротив. Выяснилось, как именно он пропал.

Я коротко, не упоминая Корнеева и его людей, пересказал Татаринову все, что удалось установить: где служил Фогель, как он в июне ни с того ни с сего заплатил хозяину дома за полгода вперед, как одиннадцатого июля вечером ушел из лаборатории товарищества «Невские красители» на Рузовской, а двенадцатого в полдень заведующему Краузе принесли от него записку с посыльным. И как все на фабрике решили, будто старший химик нашел себе выгодное место и срочно уехал из Петербурга, оставив в конторе даже жалованье за полмесяца.

Татаринов слушал, подперев щеку кулаком.

— Ну что же, — произнес он, когда я сделал паузу. — Выходит ровно то, о чем я вам и толковал в прошлый раз. Человек получил хорошее предложение, может быть, от конкурентов вашего Краузе, не захотел лишних разговоров и уговоров, собрал чемодан и отбыл. А за квартиру заплатил заранее, чтобы книги и вещи полежали в сохранности, пока он не устроится на новом месте. Где же тут криминал, Вадим Александрович?

— Криминал вот здесь, — сказал я.

Я достал из бумажника записку Фогеля, развернул ее и положил на стол поверх ведомости. Рядом выложил из кармана свою складную лупу.

— Краузе отдал мне эту записку вместе со старыми черновиками Фогеля, — объяснил я. — Я дома сличил почерк под сильным стеклом, при боковом свете. Подойдите к окну, Дмитрий Алексеевич, и посмотрите сами. Особенно на слово «хорошее», на обращение в первой строке и на росчерк подписи.

Татаринов нахмурился, но спорить не стал. Взял записку двумя пальцами за уголок, захватил со стола лупу и подошел к окну. Небо за мутным стеклом было серым, однако дневного света хватало. Татаринов повернул листок вкось, как я ему показал, прищурил один глаз и приблизил стекло к бумаге.

Минуту он стоял молча, поводя лупой вдоль строчек, потом перевернул лист, посмотрел на просвет и снова наклонил его к раме. Когда он вернулся к столу, сонливости в его глазах уже не было.

— Карандаш, — сказал он негромко, кладя бумагу на сукно. — Сперва вывели карандашом по образцу, потом обвели пером, а после терли резинкой.

— Именно так. Причем человек, который обводил, вел перо медленно, с остановками, и рука у него мелко дрожала. Овалы в букве «Ф» сделаны в два приема, а сам Фогель в черновиках всегда писал их одним росчерком, не отрывая пера. Эту записку писал не он.

Татаринов сел в кресло, сцепил пальцы на животе и некоторое время смотрел на сложенный вчетверо листок. Золотая цепочка на его жилете мерно поднималась и опускалась.

— Да, — произнес он наконец. — Дело, похоже, и впрямь темное. Если бы химик сам уехал от кредиторов или от неприятностей, записку Краузе он написал бы собственной рукой, на это ушло бы две минуты. Подделывать его почерк кому-то постороннему понадобилось только в одном случае: если сам Фогель написать уже не мог или не желал.

— Значит, с ним что-то случилось в ночь с одиннадцатого на двенадцатое июля, — сказал я. — Вечером одиннадцатого сторож запер за ним дверь лаборатории на Рузовской, до дома на Можайской там пять минут ходьбы, а утром двенадцатого вместо Фогеля появляется посыльный с подложной запиской. Этого ведь достаточно, чтобы сыскная полиция занялась делом?

Татаринов посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом, потом вздохнул и покачал головой.

— Нет, Вадим Александрович. Недостаточно. И заниматься этим делом у меня сейчас нет ни малейшей возможности.

— Как же нет? — я даже подался вперед. — Перед вами явный подлог. Человек пропал четыре месяца назад, а кто-то замел за ним следы.

— Подлог где? — спокойно спросил Татаринов и постучал согнутым пальцем по записке. — Это не вексель, не духовное завещание, не казенная подорожная и не банковский чек. Это частная записка заведующему красильной мастерской о том, что служащий просит его не ждать и от расчета отказывается. Какой закон запрещает господину Фогелю поручить написать такое письмо приятелю, если у него самого, скажем, разболелась правая рука или он уже сидит в вагоне поезда? Никакой. Краузе потерпел от этой записки имущественный ущерб? Напротив, в его кассе осталось невытребованное жалованье за одиннадцать дней.

— Вы же сами понимаете, что никакой приятель этого по его просьбе не рисовал через карандаш.

— Я-то понимаю, — согласился Татаринов без всякой улыбки. — Больше вам скажу: три года назад, в спокойное время, я бы за такую бумажку уцепился обеими руками. Послал бы толкового агента на Можайскую, прижал бы дворника, вызвал бы слесаря с околоточным и вскрыл квартиру под предлогом проверки, не помер ли жилец от удара. Но посудите сами, с чем я пойду к начальству или к товарищу прокурора сегодня? Какие у нас есть доказательства, что с вашим Фогелем стряслась беда по чьей-то злой воле? Ему кто-нибудь открыто угрожал при свидетелях? Нет. На него нападали на улице или во дворе? Никто ничего подобного не видел и в участок не заявлял. Тело его с ножевыми или огнестрельными ранами где-нибудь выловили? Тоже нет, вы сами говорите, что по больницам и покойницким чисто.

Он поднялся из-за стола, подошел к двери кабинета и на секунду приоткрыл ее. В комнату тут же ворвался гул десятка голосов, чей-то надрывный кашель, топот сапог и звон колокольчика из приемной. Татаринов захлопнул дверь, повернул ключ на пол-оборота и вернулся на место.

— Посмотрите вокруг, доктор, — сказал он глухо. — Сейчас не то время, чтобы гоняться за тенями четырехмесячной давности. В Петербурге творится черт знает что. Забастовки, митинги на каждом углу, в рабочих кварталах стреляют в городовых, по ночам громят лавки и грабят прохожих целыми шайками. У меня люди по трое суток домой не ходят, спят на сундуках в дежурке, а нераскрытых грабежей и настоящих, бесспорных убийств с трупами лежит на столах столько, что до весны не разгрести. Все силы уходят на то, чтобы город окончательно не встал на дыбы. Кто мне даст людей на розыск немца, про которого даже неизвестно, убит он или живет себе припеваючи где-нибудь под Франкфуртом?

Я молчал. Возразить ему по существу было нечего. С точки зрения полицейского чиновника, у которого за дверью сидят живые ограбленные и избитые, история с исчезнувшим химиком и карандашным следом под чернилами выглядела пустяком, не стоящим казенного времени.

— Вот если вы мне принесете прямые улики преступления, — продолжал Татаринов уже мягче, протягивая мне обратно записку и лупу, — тогда разговор будет другой. Кровь, следы борьбы, труп, похищенные вещи, свидетеля, который своими глазами видел нападение и в здравом уме готов подписать протокол у следователя. Тогда я, невзирая ни на какую суматоху, дам делу законный ход в тот же день. А пока этого нет, извините, Вадим Александрович, руки у меня связаны.

Я убрал записку в бумажник, спрятал лупу в карман и поднялся со стула.

— Что ж, Дмитрий Алексеевич, спасибо за прямоту. По крайней мере, я знаю, на что рассчитывать.

— Вы на меня не сердитесь, доктор, — Татаринов тоже встал и протянул через стол руку. — Я вам от души сочувствую с вашей лечебницей, но выше головы не прыгнешь. И будьте осторожнее, пожалуйста. Если записку действительно рисовали те люди, о которых вы думаете, то старались они не ради пустого баловства.

Из управления сыскной полиции я вышел в самом мерзком расположении духа. Дождь перестал, но ветер с залива усилился и гнал по тротуару мокрые желтые листья вперемешку с обрывками газет. Значит, помощи от казенного сыска ждать не приходится: пока не найдешь мертвое тело или железные улики, пальцем никто не пошевелит. А чтобы понять, где искать улики и за что вообще могли убрать тихого лабораторного немца, который даже газет в руки не брал и со склянками разговаривал по-немецки, оставалось только одно — снова идти на Рузовскую к Краузе.