Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗

Двадцать пятый дом встретил меня знакомой подворотней и булыжным двором, посреди которого стояла распряженная ломовая телега, нагруженная оплетенными соломой стеклянными бутылями. Двое рабочих в брезентовых фартуках с грохотом скатывали по доскам пустые бочки. Из низкого кирпичного корпуса, где помещалась красильня, валил густой белесый пар, и во всем дворе остро пахло уксусной кислотой, жженой серой и чем-то сладковатым, от чего першило в горле.

Я поднялся на крыльцо двухэтажного флигеля, толкнул тяжелую дверь и прошел через прихожую в общую лабораторию. Здесь с прошлого раза ничего не переменилось: на длинных столах под вытяжными колпаками кипели в песчаных банях круглодонные колбы, на веревках у окон висели выкрашенные в синий и бурый цвет лоскуты сукна, а рыжий лаборант Степан у раковины перетирал в фарфоровой ступке какой-то желтый порошок.

Увидев меня, Степан отложил пестик и вытер руки о халат.

— Вы опять к Эрнсту Карловичу?

— Да, на пару минут, если он не занят.

— У себя сидит, счета проверяет. Проходите, он один.

Я постучал в стеклянную перегородку конторки и отворил дверь. Краузе сидел за своим конторским столом в сером рабочем халате, накинутом поверх суконной куртки, и в очках с круглой металлической оправой сверял накладные с записями в толстой амбарной книге. Рядом на железном подносе, как и в прошлый раз, стоял кофейник над маленькой спиртовкой.

Когда я вошел, он поднял голову, посмотрел на меня поверх очков и слегка удивился.

— Господин Соколов? А я вас сегодня не ждал. Что-нибудь выяснилось насчет Карла Генриховича?

— Увы, Эрнст Карлович, пока ничего утешительного, — сказал я, подходя к столу. — На Можайской по-прежнему заперто, дворник твердит, что с середины июля жильца не видел. Я завтра собираюсь писать матери в Москву, да вот решил прежде заглянуть к вам еще на несколько минут.

Я опустился на стул, помолчал секунду, подбирая слова, какие пристали бы встревоженному родственнику, и посмотрел прямо в бледные глаза заведующего.

— Видите ли, Эрнст Карлович, мне вся эта история с внезапным отъездом кажется очень странной. Человек бросает жалованье, бросает квартиру, за которую сам же уплатил за полгода вперед, оставляет книги, журналы, зимние вещи и исчезает без единого слова родным. Так не уезжают на новую службу. Я вчера весь вечер думал: не мог ли Карл Генрихович в последнее время работать в вашей лаборатории над чем-то таким, из-за чего у него вышли крупные неприятности?

Краузе снял очки, положил их на раскрытую книгу и с некоторым недоумением уставился на меня. Пятнистые, въевшиеся в кожу следы реактивов на его пальцах при дневном свете казались почти черными.

— Неприятности? От химических опытов? Помилуйте, господин Соколов, какие неприятности могут быть у старшего химика красильного товарищества? Мы ведь не динамит здесь варим и не фальшивые кредитки печатаем. Наше дело — анилиновые и ализариновые пигменты, протравы для ситца, сернистые красители для шерсти. Самое большее, что тут может случиться, — это если треснет реторта на огне да обожжет кислотой руки или испортит партию товара.

— Я не о несчастном случае на производстве говорю, — мягко пояснил я. — Мало ли что бывает. Может быть, он изобрел какой-нибудь особый состав, который стоил больших денег, или проводил опыты по чьему-то стороннему заказу? Вы ведь знаете, над чем он работал в июне и июле, перед самым исчезновением?

Краузе потер переносицу, потом откинулся на спинку стула и сцепил руки на груди.

— По совести сказать, господин Соколов, всего, что делал Фогель, я не знаю и знать не мог. Вы себе, вероятно, представляете нашу работу как службу в страховой конторе, где за каждым писцом сидит старший столоначальник и проверяет каждую исходящую бумагу. У нас так не заведено. Фогель не мальчик-практикант из института, он сложившийся специалист с огромным опытом. Я давал ему общую задачу: скажем, добиться прочной оливковой окраски для сукна по заказу из Ревеля или удешевить получение промежуточного продукта, чтобы не выписывать его втридорога от Бадена из Германии. А какими путями он к этому пойдет, какие поставит реакции и что с чем станет смешивать — в это я не лез.

— Значит, он мог заниматься здесь и какими-то собственными изысканиями?

— Разумеется, мог! — Краузе развел руками. — Он приходил раньше всех, уходил в десятом часу вечера, когда я давно сидел дома за ужином, а иной раз и вовсе оставался ночевать в лаборатории. Пробовал разные вещи, возился со своими склянками, заказывал через контору реактивы. Пока заводские заказы выполнялись в срок и без брака, мне и в голову не приходило стоять у него над душой и заглядывать в каждую колбу.

— А в его лабораторных журналах или в тех черновиках, что вы мне показывали, разве не видно, чем именно он занимался помимо красок? — спросил я. — Вдруг там попадалось что-то совсем постороннее, к вашему красильному делу не относящееся? Например, какие-нибудь аптекарские или медицинские составы?

При слове «медицинские» Краузе даже не повел бровью — стало быть, ни про какой «Хлоросан» и ни про какого доктора Громова он действительно слыхом не слыхивал. Вместо этого он снисходительно усмехнулся, как усмехается профессор, когда несведущий человек говорит глупость о его предмете.

— Послушайте меня, господин Соколов, — сказал он назидательно. — Химия — наука особая. В ней нельзя провести черту и сказать: вот до сих пор идет краска для ситца, а отсюда начинается аптека или что-нибудь еще. Все переплетено самым тесным образом. Хочешь ты получить одно вещество — тебе сплошь и рядом приходится сперва сварить совсем другое, ни капли на него не похожее. Берешь каменноугольный деготь, гонишь из него бензол, фенол, нафталин, нитруешь, восстанавливаешь, хлорируешь. На третьей ступени у тебя в колбе получается соединение, которым впору травить крыс или лечить лихорадку, а на пятой ступени из него же выходит превосходный малиновый пигмент для дамских лент.

Он взял со стола карандаш и постучал тупым концом по странице конторской книги.

— Или возьмите другой случай, — продолжал Краузе, входя во вкус объяснения. — Уперлась у вас реакция и не идет. Хоть сутки кипяти смесь, выход ничтожный. Чтобы она пошла как следует, нужно найти и прибавить катализатор — вещество, которое само в конечный продукт не входит, но подталкивает процесс. А катализатор этот зачастую приходится брать совершенно из другой области, которая человеку со стороны покажется дикой и нелепой. Так вот и Фогель: он вполне мог неделями возиться с какими-нибудь хлорпроизводными фенола или солями тяжелых металлов, которые на первый взгляд выглядели для нашей фабрики совершенно посторонними. Только посторонними они были исключительно с виду! А на деле он мог искать новый способ окисления или более дешевую протраву. Поэтому даже если бы я каждую субботу читал его рабочие тетради от корки до корки, я бы ни за что не отличил, где он ищет путь к нашей ревельской краске, а где пробует что-то на свой собственный страх и риск.

Я кивнул. Объяснение было более чем вразумительное. Фогель имел под рукой отличную лабораторию, казенные реактивы, полную свободу действий и начальство, которое любую странную возню с фенолами считало частью работы над красителями. Лучшего места, чтобы втихомолку синтезировать для Громова и компании фон Райхерта новый препарат — или, наоборот, случайно наткнуться при опытах с красками на вещество с антисептическим действием, — и придумать было нельзя.

— Понимаю, Эрнст Карлович, — сказал я, поднимаясь со стула. — Стало быть, по бумагам тут ничего не разберешь. Извините, что снова отнял у вас время.

— Ничего, господин Соколов, — Краузе снова надел свои круглые очки и подвинул к себе счета. — Жаль, что ничем не могу утешить вашу матушку. Но вы все-таки не рисуйте себе сразу бог весть каких ужасов. Карл Генрихович человек со странностями, ему ничего не стоило уехать куда-нибудь на фабрику в Лодзь или в Ригу и за четыре месяца ни разу не вспомнить про почтовый ящик. Когда у него работа шла на лад, для него весь остальной свет переставал существовать.