Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
— Вы слышали шум, крики, выстрел? За что его могли убить? — осторожно спросил я.
Старуха снова замолчала. Глаза ее скользнули с моего лица куда-то в сторону, на тусклое зеркало буфета. Я терпеливо ждал, не произнося ни звука.
— Шуму не было, — прошептала она наконец, наклоняясь еще ниже к столу, точно боялась, что нас подслушают через стену. — Он тихий был человек, только боялся очень в последние дни, все оглядывался на лестнице. А убили его из-за того, что он прятал. У него дома был тайник…
— Тайник? — переспросил я. — Какой тайник? Откуда вы об этом знаете, сударыня? Он сам вам рассказывал?
Она не ответила. Морщинистое лицо ее вдруг обмякло, осмысленное выражение в светлых глазах погасло, точно задули свечу за стеклом, и она снова уставилась сквозь меня в пустоту. Губы ее дрогнули, сложились трубочкой, и в затхлой тишине столовой опять поплыло то же самое дребезжащее, бесконечное мычание без слов. Она покачивалась на стуле взад и вперед, глядя в темный угол комнаты, и меня для нее больше не существовало.
Я посидел против нее еще минуты три или четыре. Попробовал окликнуть ее потихоньку, спросил еще раз про тайник и про то, где именно в седьмой квартире он мог находиться, но старуха даже головы не повернула и только запела чуть громче, перебирая пальцами бахрому шали. Добиваться от нее чего-либо дальше было пустой тратой времени: окно в ее помутившемся рассудке захлопнулось так же внезапно, как и открылось, и ждать нового просвета можно было хоть до завтрашнего утра.
Я бесшумно поднялся из-за стола, взял с буфета свою шляпу, еще раз поклонился поющей старухе и вышел в переднюю. Сам отпер входную дверь двумя оборотами ключа, шагнул на лестничную площадку и плотно притворил за собой обитую клеенкой створку. Почти тотчас же изнутри звякнула накинутая цепочка. Выходит, провожать меня она все-таки пошла, хотя на слова и не отзывалась.
Я быстро спустился по лестнице и вышел на улицу, с наслаждением вдыхая холодный сырой воздух. После камфорной духоты восьмой квартиры октябрьская слякоть показалась мне сущим благословением.
Шагая по Можайской, я обдумывал услышанное. Конечно, старуха безумна, тут двух мнений быть не может. Однако в ее рассказе не было ни чертей, ни голосов из печной трубы, ни прочего бреда, какой обычно несут помешанные. Все, что она видела в глазок, укладывалось в известные мне факты: середина лета, ночные посетители в темном, которых раньше замечал и дворник, отсутствие вещей и полное исчезновение жильца, за которым наутро последовала фальшивая записка Краузе. И про тайник она наверняка выдумала не сама — немец скорее всего в минуту страха обмолвился словом.
Если у Фогеля в квартире действительно остался ненайденный тайник, то там могли лежать и настоящие рабочие записи по «Хлоросану», и переписка с Громовым или людьми барона фон Райхерта, и образцы самого вещества. Все то, за что химика убили и чего убийцы, возможно, так и не сумели отыскать в темноте второпях, когда выносили тело.
Бежать с этим открытием обратно на Офицерскую к Татаринову было совершенно бессмысленно. Я живо представил себе лицо Дмитрия Алексеевича, когда я скажу ему, что главной свидетельницей обвинения выступает старуха в папильотках, которая сидит за штофными занавесками в полной темноте и вместо ответов на вопросы поет без слов. Татаринов мне еще утром популярно объяснил, что с подобными сказками к товарищу прокурора за ордером на обыск не ходят.
Вывод напрашивался сам собой: слова соседки необходимо проверить лично. В квартиру Фогеля нужно забраться, и чем скорее, тем лучше.
Но как туда попасть? Ключ, по словам дворника, был всего один, и его унесли вместе с Фогелем или забрали убийцы. Ломать дверь фомкой нельзя — грохот на пустой каменной лестнице поднимется такой, что сбегутся все. Значит, замок нужно отпереть тихо, аккуратно, чтобы на двери не осталось ни одной царапины, войти, осмотреться и так же тихо запереть за собой.
Требовался человек, который умеет обращаться с чужими дверями профессионально.
Я посмотрел на часы. Было уже около пяти вечера, на улицах начинали зажигать газовые фонари, и в сизом сумраке желтые огни расплывались мокрыми пятнами. В это время Николай Степанович обычно уже заканчивал свои дела с бельевыми книгами в лечебнице на Тверской и возвращался к себе на Суворовский проспект.
Бывший мой сосед по доходному дому подходил для такого разговора лучше всех. За годы своей петербургской жизни после отставки Николай Степанович оброс знакомствами в самых разных слоях общества, в том числе и в таких, о которых в приличных гостиных вслух не поминают. Весной, когда мне понадобилось вытащить из кармана рябого медника Лапшина бумажку со шпаргалкой для суда, Николай без лишних расспросов за один вечер сыскал в Таировом переулке за Сенной двоих молодцов, которые обделали дело в лучшем виде. Уж если у него водились приятели среди ночных грабителей, то знакомые квартирники, умеющие без шума отпирать дверные замки, должны были найтись подавно. Тем более что замок у Фогеля на Можайской с виду стоял самый обыкновенный, без всяких хитрых секретов.
Дом на Суворовском встретил меня совершенно таким же, каким я его оставил перед отъездом на войну: облупленный желтый фасад, узкая подворотня и булыжный двор-колодец, в глубине которого тускло светились кухонные окна.
Я вошел в подъезд и только поставил ногу на первую ступеньку лестницы, как дверь квартиры на первом этаже отворилась и на пороге показалась Аграфена Тихоновна с пустым помойным ведром в одной руке и связкой ключей в другой. На носу у Графини сидели очки в железной оправе, а поверх темного платья была повязана неизменная серая косынка.
Увидев меня под тусклым рожком газового фонаря, она замерла, прищурилась сквозь очки и поставила ведро прямо на каменные плиты пола. Оно гулко звякнуло дужкой.
— Батюшки-светы! — всплеснула руками Аграфена Тихоновна на весь подъезд. — Вадим Александрович! Да неужто вы? Живой, невредимый!
— Здравствуйте, Аграфена Тихоновна, — улыбнулся я, снимая шляпу. — Как видите, живой.
На ее громкий возглас сверху, со площадки второго этажа, тут же перегнулся через перила толстый, краснолицый Смородин в домашней жилетке и туфлях на босу ногу, а из приоткрытой двери соседней квартиры выглянула его жена Варвара, вытирая руки о передник. Следом за ними на лестнице показалась и вдова-учительница Ольга со стопкой ученических тетрадей под мышкой. Любопытство в этом доме по-прежнему работало быстрее любого телеграфа.
— Вадим Александрович вернулся! — объявил Смородин басом, обращаясь ко всей лестнице сразу, и тяжело затопал вниз по ступеням. — Вот так гость! А мы тут с весны гадаем, куда вы запропастились! Говорили, будто на войну подались, к японцам!
— Здравствуйте, господа, — сказал я, здороваясь по очереди со Смородиным, Варварой и учительницей. В отличие от того давнего дня, когда меня уводили отсюда околоточные по делу Дашкова и все жильцы глядели на меня как на покойника, сейчас лица у всех были самые радушные и оживленные. — На войну не на войну, а на Дальнем Востоке побывать довелось. Недавно вот приехал с Сахалина.
— С Сахалина⁈ — ахнула Варвара и даже перекрестилась. — Господи помилуй, да ведь там каторжники одни да японцы! Как же вас туда занесло, Вадим Александрович?
— По медицинской части направили, — ответил я скромно, не вдаваясь в подробности. Рассказывать бывшим соседям, какую должность я занимал на острове, как командовал всеми лазаретами, получал чины и ордена, мне совершенно не улыбалось. Газет с правительственными реляциями они явно не читали, слухи до Суворовского проспекта не дошли, и лишний почет мне здесь был ни к чему.
— Работал в лазарете, лечил раненых и больных. А когда мир подписали и наших оттуда вывезли, вернулся обратно в Петербург.
— И слава богу, что руки-ноги целы! — сказала Аграфена Тихоновна, оглядывая мое пальто и шляпу с видом знатока. — Похудели вы только малость с лица, Вадим Александрович, да взгляд у вас какой-то совсем строгий сделался. А служить теперь где же будете? Опять на Тверскую пойдете, куда вы нашего Николая Степановича пристроили?
