Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗

Семён взял лист и стал читать, ведя пальцем по строчкам.

— Горелка кварцевая. Очки. Микрофон телефонный, трубка… — Палец дошел до последней строки. — Фонендоскоп. Вадим Александрович, а телефон-то зачем? Немцу вашему вроде звонить некуда. И трубка докторская. Мы его искать будем или выслушивать?

— Выслушивать там уже некого. Искать будем то, что он оставил в квартире. И то, что за ним прибрали.

Я забрал лист и постучал карандашом по первой строчке.

— Это для крови. Есть свет, при котором кровь чернеет, даже замытая. Днем на досках ее не разглядишь, а под ним видно. Только горелку для такого света своими руками не сделать. Трубку для нее плавят из горного хрусталя в гремучем пламени и запаивают в нее ртуть с электродами. Тут нужен особый завод, и не у нас. Куплю готовую.

— А остальное?

— Для тайника. Ты видел, как я больного выстукиваю?

— Пальцем по пальцу. — Семён положил левую ладонь на верстак и постучал по ней средним пальцем правой.

— Над легким звук один, над печенью другой. Где воздух, там звенит, где плотно, там глохнет. С обшивкой то же самое: если за доской пусто, она отвечает иначе, чем там, где за ней кирпич. Весь вопрос в том, чтобы эту разницу расслышать. Фонендоскоп — то же ухо, только приставленное прямо к доске. А угольный микрофон, если прижать его к дереву, ловит дрожь еще тоньше и отдает ее в трубку громче. По нему одно место с другим сравнивать легче.

Семён помолчал и постучал костяшкой по крышке верстака, а следом по боку ящика, на котором стояла лампа. Крышка ответила глухо, ящик гулко.

— Похоже, — сказал он. — Только это не здесь делать. Тут ни станка, ни тока, а микрофон где взять? Вам бы к Шварцу, Вадим Александрович. К Генриху Карловичу. У него на заводе своя мастерская, станки, монтеры свои. И телефоны там в каждой конторе.

Я, по правде говоря, собирался просить Огаркова. Студент сидел в институтской лаборатории до ночи и достал бы что угодно, от проволоки до реактивов. Так я Семёну и сказал.

— Всеволод достанет, — согласился он. — Только сперва спросит, зачем. Потом захочет сам посмотреть, а там и расскажет у себя в институте, какие у нас интересные дела. Он не со зла, он просто так.

Спорить было трудно. Огаркову я доверил бы любой опыт, но не любую тайну. А Шварц за все время, что мы с ним делали трубки, мешки и пластыри, не задал мне ни одного вопроса, который не касался бы чертежа.

— Хорошо, — сказал я. — Завтра куплю горелку, и поедем на Обводный. Только о Фогеле ни слова. Ни Шварцу, ни его монтерам, ни кому другому на заводе.

— А если спросят, для чего?

— Скажешь, доктор затеял опыты. Это даже не вранье.

Семён кивнул и снова раскрыл задачник.

— Я такой фамилии — Фогель — и не слышал никогда, Вадим Александрович.

Утром Семён увез Аню на Петербургскую сторону, а я поехал на Невский.

Фонендоскоп я купил в том же магазине хирургических инструментов, где брал Ане препаровальный набор. Приказчик меня узнал и первым делом спросил, угодил ли подарок. Я сказал, что прозектор продержал у себя ее скальпель полчаса и вернул неохотно. Приказчик просиял, как будто сам его точил. Фонендоскоп он выложил итальянский, системы Бацци и Бьянки, со стержнем, который привинчивается к мембране, чтобы выслушивать малый участок. Такой мне и был нужен.

Про кварцевые горелки он не знал ничего, зато знал, у кого спросить, и написал мне на обороте своей карточки адрес на Большой Конюшенной. Когда я вышел, Семён уже стоял у витрины, как мы условились, и на Конюшенную мы пошли вместе. Подниматься со мной он не стал и остался ждать во дворе.

Склад электромедицинских аппаратов помещался на втором этаже. Две его комнаты были так тесно заставлены стеклянными шкафами, что между ними приходилось ходить боком. На полках стояли индукционные катушки в полированных ящиках красного дерева, у стены выстроились на тележках гальванические батареи, в коробках лежали электроды с ручками из слоновой кости. Посреди второй комнаты высился шкаф для световых ванн с распахнутой дверцей, и внутри по стенкам рядами торчали лампы накаливания. В углу на деревянном штативе висела рентгеновская трубка, стеклянный шар с отростками.

Навстречу мне вышел господин лет пятидесяти, в черном сюртуке, с седой подстриженной бородкой и в очках в золотой оправе. По-русски он говорил чисто, но слишком правильно, как говорят немцы, выучившие язык по грамматике. В общем, классический петербургский немец этого времени. Таковых здесь много.

— Чем могу служить?

— Мне нужна кварцевая ртутная горелка.

Он посмотрел на меня поверх очков, уже не так, как смотрят на случайного покупателя.

— Вы о новинке из Ганау. Прошу сюда.

Аппарат стоял в соседней комнате, на чугунной станине с колесами. На штанге, которую поднимали и опускали винтом, висел латунный кожух величиной с небольшой самовар, весь в ребрах для охлаждения. Рядом на мраморной доске стояли реостат и амперметр, а в бархатном футляре лежали кварцевые линзы, от маленькой, с пятак, до большой, с чайное блюдце.

— Светолечение, — сказал продавец и погладил кожух ладонью. — Волчанка, упорная экзема, язвы, которые не заживают годами. С тех пор как господину Финзену дали Нобелевскую премию, о свете спрашивает каждый второй дерматолог. Но Финзен работает угольной дугой. Его аппарат занимает целую комнату, и при нем четыре сестры держат линзы четырем больным. Здесь то же самое, только кварц и ртуть, и все помещается в кабинете врача. Линзу прижимают к коже, чтобы выдавить из нее кровь, и свет идет вглубь.

Про линзы я знал. Кровь эти лучи поглощает и дальше не пускает, поэтому Финзен и выжимает ее из кожи давящим стеклом. Мне от крови требовалось как раз это свойство, только с другого конца.

— Полный комплект, — продолжал продавец, — триста восемьдесят рублей. Станина, горелка, реостат, амперметр, три линзы, очки для врача и для больного, наставление по-немецки и по-русски.

— Станина и линзы мне не нужны. Мне нужны горелка, держатели к ней, очки и сведения о том, чем ее питать.

Продавец снял очки, протер их платком и надел снова.

— Комплекты мы не разрозниваем, господин доктор. Но запасные горелки держим отдельно, они бьются. Позвольте узнать, для какой клиники?

— Для собственной лаборатории. Я врач, занимаюсь кожными болезнями и тем, как свет действует на кожную флору и на культуры в чашках. Лечить волчанку светом я пока не собираюсь, а давить линзой на агар незачем.

— Бактерицидное действие, — важно кивнул продавец. — Да, да, об этом теперь много пишут.

Слово «агар» его, похоже, успокоило. Человек, который знает такие слова, заслуживает всяческого доверия. Надо взять на заметку — чем больше хитрых слов и терминов, тем больше доверия.

Горелку он вынес в деревянном ящике на вате. Трубка была длиной в ладонь и толщиной в палец, из мутноватого кварца, с мелкими пузырями в стенках. На концах она раздувалась в две небольшие колбы, и в каждой блестела ртуть. Наружу выходили металлические вводы с клеммами.

— Питание, — сказал продавец. — Постоянный ток, сто десять вольт. От переменного она не горит, только мигает и гаснет. Ток около трех с половиной ампер, и непременно реостат последовательно, иначе горелка погибнет в первую же минуту. Зажигают наклоном. Ртуть перетекает и замыкает электроды, горелку возвращают на место, и загорается дуга. Полный свет через пять минут. Погасили — ждите, пока остынет, горячую вы не зажжете. И очки. Без очков на открытую горелку не смотреть ни секунды. Глаза к вечеру воспалятся, как у тех, кто неделю ходил по снегу на солнце. Кожу жжет, как в горах.

За горелку я отдал девяносто рублей, за очки восемь и еще семь за держатели со шнуром. Очки он принес не лечебные, а для врача: темные стекла в кожаной полумаске, с сетками по бокам, как у автомобилистов. Квитанцию выписал на «г-на доктора», без фамилии. Я платил наличными, и фамилия моя была ему ни к чему. Обошлось мероприятие, однако, в копеечку, но оно того стоило.