Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
Наверное.
Семён ждал во дворе, и мы поехали на Обводный.
У заводских ворот, кроме сторожа, топтался городовой (примета неспокойного времени) и оглядывал каждого входящего с одинаковым неудовольствием. Была б его воля, он бы вообще запретил всем ходить по улицам, и воцарился бы на планете мир и порядок. Сторож меня узнал, но все равно ушел в будку и позвонил в контору. Посторонних Утеман теперь велел пускать только с его ведома. Минут пять мы простояли у ворот, глядя, как ломовики сгружают с телег кипы сырого каучука в мешковине. Наконец нас пропустили.
Шварц стоял у окна и разглядывал на свет резиновую трубку, растягивая ее пальцами. Халат на нем был все тот же, серый, в масляных пятнах, пенсне сидело криво. Увидев нас, он положил трубку и подал руку сначала мне, потом Семёну.
— Доктор. Семён.
Я поставил ящик на верстак и откинул крышку. Шварц поправил пенсне и вынул горелку вместе с ватой, не касаясь пальцами кварца. Он поднял ее к окну и долго разглядывал, поворачивая к свету то одним, то другим концом.
— Кварц, — сказал он наконец. — Не стекло. Плавленый, с пузырями. Ганау. Хорошая работа. Дорогая.
— Девяносто рублей.
— Дешево. Для Ганау.
Он опустил горелку обратно в вату.
— Ртутная дуга. Купер-Хьюитт делает такие в стекле, длинные, для фотографов. Стекло режет ультрафиолет, кварц пропускает. Значит, вам нужен ультрафиолет.
— Мне нужен свет, при котором видно то, чего не видно днем.
Шварц кивнул и дальше спрашивать не стал.
— Это не карманный фонарь. Батарейку к нему не приставишь. Дуга в парах ртути почти как короткое замыкание: ток растет, пока что-нибудь не сгорит. Нужно сопротивление последовательно. И напряжение. Сто десять вольт, постоянный ток. На переменном не горит.
— Продавец сказал то же самое.
— Продавец прав. Бывает. — Шварц снял пенсне, протер полой халата и надел. — Где будете включать?
— В доме, где нет проводки.
— Тогда аккумуляторы. Пятьдесят пять банок, малых. Полчаса горения, может быть, сорок минут. Потом заряжать. Весу два пуда.
— Донесу, — сказал Семён.
Шварц с уважением посмотрел на него поверх пенсне.
— Только не уроните. Там кислота.
Я взял с верстака карандаш, оторвал кусок оберточной бумаги и нарисовал, как себе это представлял. Головка в два кулака величиной, металлический кожух, снизу рукоять. Внутри горелка, за ней отражатель, спереди окно с заслонкой. От рукояти шнур к ящику, а в ящике банки, реостат и рубильник.
Шварц придвинул рисунок к себе и стал читать его так же, как когда-то читал мои чертежи: с карандашом, делая пометки на полях.
— Кожух латунный, — говорил он, не поднимая головы. — Внутри асбест, иначе через пять минут латунь будет жечь руку. Сверху щели для воздуха, над щелями козырьки, чтобы свет не бил вверх. Отражатель алюминиевый, полированный. Горелка на пружинных зажимах, от толчков. В дорогу ее вынимать и везти отдельно, в вате.
Он поставил на рисунке жирную точку у окна.
— А здесь что? Стекло? Стекло режет ультрафиолет. Зачем тогда кварц?
— Кварц нужен горелке, чтобы не потечь от жара. А мне весь ее свет ни к чему. Самые жесткие лучи жгут кожу и глаза, а для моего дела от них никакой пользы. Кобальтовое стекло их не пустит и заодно срежет зеленый с желтым, а у ртутной дуги это самая яркая часть. Останутся синие с фиолетовыми и ближний ультрафиолет, их кобальт пропускает. Без такого стекла ничего не разглядишь: горелка светит так, что все пятна тонут.
— Достану, — сказал Шварц. — Химики через такое стекло калий в пламени смотрят. На шарнире?
— На шарнире. Чтобы закрывать одной рукой.
— Рукоять я сделаю, — сказал Семён. — Березовую.
— Хорошо. Только лаком не крыть. От жара лак липнет к руке.
Шварц прикинул что-то на краю бумаги, столбиком, и подчеркнул итог.
— Послезавтра. К трем часам. Банки эбонитовые, свои. Пластины куплю. Счет пришлю.
— Утеман не будет против?
— Утеман спросит, сколько стоит. Я скажу. Он скажет, для доктора можно.
Я уже взялся за шляпу, но вспомнил про вторую половину списка и выложил на верстак коробку с фонендоскопом.
— И еще одно, Генрих Карлович. Мне понадобятся телефонный микрофон, слуховая трубка, сухой элемент и немного латуни со сталью. И вот это. Его можно разбирать.
— Для чего?
— Слушать.
Шварц открыл коробку, вынул головку фонендоскопа и отвинтил стержень. Повертел его в пальцах, посмотрел на мембрану и привинтил обратно.
— Покажете, — сказал он. — Послезавтра.
Пятна для опыта я посадил в тот же вечер, в мастерской.
Кровь я взял в мясной лавке на Кирочной. Мясник, наливая ее в склянку, решил, что барин собрался делать кровяную колбасу, и посоветовал брать свиную, а не говяжью. Спорить я не стал.
На лоскут белого коленкора я накапал и растер несколько пятен, от густых до самых бледных. Одну крупную каплю оставил на обрезке доски, крытой лаком, и дал ей засохнуть горбом. Две сосновые половицы Семён сбил вместе, со щелью в волос, как на настоящем полу, и на них я вылил с полстакана. Наутро, когда кровь схватилась и побурела, Семён отмыл доски горячей водой с мылом и щеткой, как моют полы кухарки. К вечеру они высохли, и при лампе на них почти ничего не было видно. Только в щели темнела бурая полоса, да и то если знать, куда смотреть.
Остальное собрали из того, что нашлось в доме: машинное масло, кофе, красное вино и пару строк чернилами на почтовой бумаге. Ржавчину Семён натер мокрой тряпкой с обруча старой бочки. Отдельно я взял кусок темного сукна от Семёнова сюртука и плашку мореного дуба. На них тоже капнули крови.
Когда мы повезли все это на Обводный, пятнам было два дня. До июльских им далеко, но свежими их никто бы уже не назвал.
Шварц сделал все к трем часам, как обещал.
Головка лежала на верстаке. Латунный кожух величиной с большую кружку, положенную набок, сидел на березовой рукояти, которую Семён выстрогал и отшлифовал накануне. Сверху шли щели под козырьками, спереди круглое окно, а в нем на шарнире рамка с темно-синим кобальтовым стеклом. Внутри горелка держалась на пружинных зажимах, перед блестящим алюминиевым отражателем.
Ящик стоял на полу, сосновый, окованный по углам, с двумя ручками и широким ремнем, чтобы нести на плече. Под крышкой в гнездах рядами стояли черные эбонитовые банки, соединенные свинцовыми перемычками. На верхней панели Шварц смонтировал рубильник, реостат, плавкий предохранитель и маленький амперметр. От ящика к головке шел шнур в хлопчатой оплетке, сажени в три длиной. Очки-консервы лежали тут же.
— Клеммы голыми руками не трогать, — приказал Шварц. — Мокрыми тем более. Сто десять вольт.
По сравнению с лечебным аппаратом фон Зигеля, который выручил меня в Батраках, все это хозяйство выглядело почти карманным. Однако «почти» было словом очень важным. Ящик тянул на два пуда, горелка боялась удара, а кожух, как предупредил Шварц, через пять минут работы без перчатки уже не возьмешь.
Монтера Шварц отослал, а сам закрыл ставни изнутри и для верности завесил щели тряпками и мешками. Стало темно, и свет теперь шел только от сторожевого фонаря со шторкой, который Шварц поставил на пол за ящиком.
Образцы я разложил на чистом верстаке слева направо и запомнил порядок. Шварц на пятна посмотрел, но ничего не спросил.
— На горелку не смотреть, — сказал я и надел очки. — Ни когда разгорается, ни потом, если откроется заслонка. Руки под свет не совать. Сейчас ничего не почувствуете, а к ночи глаза заболят так, что не уснете.
— Знаю, — сказал Шварц. — У сварщиков так.
Он включил рубильник. Стрелка амперметра осталась на нуле: дуги еще не было. Я взял головку за рукоять и наклонил вперед. Внутри тяжело перекатилась ртуть, и стрелка прыгнула вправо, когда нить замкнула электроды. Я медленно вернул головку назад. Нить разорвалась, внутри щелкнуло, и под козырьками заметался голубоватый свет.
