Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
Я поставил скобу на пустой ящик и оттянул кольцо. Щелк. В трубке стукнуло коротко и чисто, с гулом за стуком. Я щелкнул еще раз и услышал то же самое. Тогда я переставил скобу на ящик с кирпичом. Там было глухо, коротко и без гула. Треск остался, но слабый, на самом краю слуха, и скоро я перестал его замечать. Трансмиссию войлок не убрал совсем, но приглушил, и она гудела где-то далеко, за стенкой.
Минут десять я щелкал, гоняя скобу с ящика на ящик, потом вдоль одного ящика от угла к середине. Звук повторялся. Не в точности, но разница между местами была больше, чем между ударами, а большего мне и не требовалось.
Пока Семён стоял отвернувшись, я поменял ящики местами. Он надел оголовье, пощелкал по одному, по другому и сразу показал на пустой.
Для настоящей проверки Шварц велел принести из заводской конторы списанный письменный стол. Двое рабочих внесли его и поставили посреди мастерской. Стол был старый, дубовый, с одной тумбой на четыре ящика. Сукно на крышке протерлось до основы и пестрело чернильными пятнами, а под одну ножку кто-то подбил свежую планку.
Сначала я простучал его по-старому. Семён держал головку фонендоскопа у доски рядом с моим пальцем, а я бил пальцем по пальцу и слушал. Ножки отвечали тупо и коротко. Боковины тумбы гудели, за ними была пустота. Тонкая задняя стенка отзывалась гулко и долго. Я выдвинул нижний ящик, простучал боковину напротив пустого места, и она загудела сильнее прежнего.
С прибором места и ответы оказались те же, только звучали чище, и каждое отвечало одинаково, сколько ни щелкай. Ножки, боковины, задняя стенка, пустота за выдвинутым ящиком. Ничего нового, но и ничего лишнего.
Я повел скобу по задней стенке тумбы сверху вниз, по вершку. Примерно на ладонь ниже крышки звук изменился. По всей остальной стенке щелчок отзывался гулом, а здесь, на полосе пальца в два шириной, вышел короче и выше, и гула за ним не было. Я прошел полосу поперек, потом еще раз сверху вниз и услышал то же.
— Здесь что-то есть, — сказал я и провел мелом черту. — Небольшая полость. Похоже, сзади приделан ящик или стенка двойная.
Шварц засмеялся. Смеялся он коротко, будто кашлял.
— Проверим.
Семён принес клещи, повытаскивал мелкие гвозди, на которых держалась задняя стенка тумбы, снял ее и прислонил к верстаку.
Тайника там не было. Поперек тумбы, от боковины к боковине, шла дубовая распорка в два пальца толщиной, и задняя стенка лежала на ней серединой, как раз там, где я провел мелом.
— У старых столов так часто, — сказал Семён, трогая распорку. — Стенка тонкая, ее подпирают, чтобы не играла. Столяр поставил, а потом и сам забыл.
Расстраиваться было не из-за чего. Прибор не соврал: звук здесь в самом деле был другим, и другим его сделала распорка. Соврал я, когда решил, что знаю, отчего он другой. В клинике то же самое. Притупление над легким дает и воспаление, и жидкость в плевре, и опухоль, и старый рубец. Перкуссия говорит, что там плотно, а что именно, решают остальные признаки. Здесь остальными признаками будут гвозди, шляпки шурупов, свежая стружка, толщина доски и то, как вообще делают такие вещи. Прибор находит место, где дерево отвечает иначе, чем рядом. Почему иначе, придется выяснять руками и головой.
Шварц, все еще посмеиваясь, ушел за перегородку и вернулся со щитом в аршин длиной и в пол-аршина шириной. Сбит он был из двух слоев. Снаружи шли сосновые доски в шпунт, крашенные охрой, как пол в кухне, а под ними лежала сплошная плаха толщиной в три пальца.
— Вчера вечером сделал, — сказал Шварц. — Где-то здесь пусто. Ищите.
Он положил щит на верстак лицом вверх. Я надел оголовье и пошел прибором от левого края, по вершку, в три ряда. Над плахой щелчок выходил твердым и коротким, и так от доски к доске, пока я не дошел до середины правой половины. Там, на средней доске, щелчок стал выше и звонче, и за ним появился гул. Я прошел это место вдоль и поперек и обвел мелом пятно в ладонь.
Шварц перевернул щит и отвинтил на обороте квадратную крышку. Под ней в плахе темнело выдолбленное гнездо величиной с сигарную коробку. Мой меловой контур на лицевой стороне лег на него с ошибкой в палец.
— Работает, — констатировал Шварц.
— В своих пределах, однако.
— Других у приборов не бывает!
Остаток дня ушел на мелочи. Шварц поставил аккумуляторы на зарядку от заводской сети и сказал, что раньше вечера их не отдаст. Семён остался доделывать футляр для прибора, а я поехал на Петербургскую сторону, за Аней.
Ящик привезли в одиннадцатом часу.
Сначала в кухне хлопнула дверь черного хода, потом по лестнице тяжело затопали двое. Семён вошел первым, боком, придерживая ящик снизу за ремень. Сзади за ручку держался молодой парень в заводской куртке, красный от натуги. Ящик поставили в кабинете на пол, у печки. Я расплатился с парнем, и он загрохотал сапогами вниз по черной лестнице.
Семён спустился еще раз и принес остальное: головку в отдельном ящике, обитом войлоком, горелку в вате, моток шнура, очки и деревянный футляр с медными крючками, выложенный изнутри сукном. В футляре по гнездам лежали скоба с ударником и микрофоном, оголовье, два сухих элемента и головка фонендоскопа на рукояти.
Аня молча смотрела на все это.
— Семён говорил, что вы со Шварцем три дня что-то строите, — сказала она. — Это оно и есть, как я понимаю.
— Два прибора. Один светит, другой слушает.
Она подошла к столу, взяла очки-консервы, повертела их и приложила к лицу, не надевая.
— И что ты собираешься ими освещать и выслушивать?
— Квартиру Фогеля.
Аня положила очки обратно, стеклами вверх, и поправила их, хотя они и так лежали как следует.
— Хозяин тебе ее откроет? — спросила она, хотя знала ответ. Ситуацию с химиком я ей рассказывал.
— К сожалению, нет.
— Значит, ночью. И без хозяина. Хочется спросить про законность всего этого, но не буду И так все ясно. Так кто же будет открывать дверь моему драгоценному супругу, ведущему тихую и размеренную жизнь врача?
— Николай, бывший сосед.
— Снаружи, как я понимаю?
— Именно так, — развел руками я. — Он умеет обращаться с замками.
Аня села на край дивана.
— Я понимаю, — хмуро сказала она. — Полиция не станет ничего делать, а ты станешь, потому что больше некому. А это все точно нужно?
Я сел рядом. Врать ей было бесполезно, а обещать то, чего не можешь выполнить, еще хуже вранья.
— Говорить, что ничего не случится, я не буду, — сказал я. — Ты знаешь, сколько стоят такие обещания. Скажу другое. Туда, где можно не лезть, не полезу. Если что-нибудь пойдет не так, уйдем сразу, и пропади он пропадом, этот тайник. Но сделать надо. И человек пропал, и неизвестно, что за тайное снадобье скоро пойдет по стране… Увы, кроме меня, это никого пока не интересует.
Аня долго смотрела на меня и наконец кивнула.
— Если к утру не вернетесь, я поеду на Офицерскую, к Татаринову.
— Договорились, — ответил я, лихорадочно размышляя, может ли нас что-то задержать до утра и не зря ли я это разрешил.
Я разложил все на полу кабинета, на старом пледе, чтобы ничего не покатилось.
Горелку я вынул из ваты и осмотрел при свете настольной лампы. Трещин не было, ртуть лежала в колбах. Я завернул трубку во фланель в два слоя, подогнул концы внутрь и уложил в ящик с войлоком, отдельно от головки. Остальное я проверил по списку. В кармане на крышке ящика лежали запасной плавкий предохранитель и моток тонкой медной проволоки. Второй угольный микрофон Шварц положил в футляр без моей просьбы. В саквояж я сложил отвертку, плоскогубцы и кусок мела, а к ним склянку перекиси водорода в темном стекле и гваяковую настойку, купленные днем в аптеке на углу. Там же легли пипетки, чистый скальпель для соскобов и пачка бумажных конвертов. На каждом конверте я заранее проставил номер, чтобы не гадать после, откуда взят соскоб.
Семён все это время сидел на корточках у ящика с банками и перебирал пробки, отворачивая и заворачивая их по одной. Когда я защелкнул саквояж, он поднялся.
