Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
Операционная днем была совсем другой. Свет шел из трех больших окон, и лампа под жестяным колпаком висела над столом без дела. Углы, где стены сходились с полом, были закруглены, чтобы пыли негде было копиться, а плитка на полу сбегала к стоку посередине. Стол стоял на тяжелой чугунной ноге. Инструменты лежали в шкафу из стекла и железа, каждый на своей полке, а в углу блестел тот самый никелированный стерилизатор.
— Плитку положили три года назад, — сказал Денисов. — До того здесь был крашеный пол, и в щелях между досками, по-моему, жил весь стафилококк Петербурга.
За стеклянной дверью помещалась умывальная. Три раковины, над каждой по два крана, горячий и холодный. Горячую воду, объяснил Денисов, гонят по трубам из котла в подвале. На полке у ближней раковины стояли банка со щетками и бутыль с притертой пробкой. На ярлыке аптекарским почерком было выведено: «Спирт винный».
— Бутыль поставила Марья Тимофеевна, на другое утро после Голубева, — сказал Денисов. — Сама, без всякого распоряжения. Сказала, раз доктор Дмитриев моет руки в спирту, то спирт должен стоять там, где моют руки. Я спорить не стал. Я с ней вообще не спорю.
Сама Марья Тимофеевна, полная немолодая сестра, которая ночью подавала мне иглодержатель, перебирала в соседней комнате марлевые салфетки. Нам она только кивнула через дверь. Руки у нее были все такие же красные от горячей воды.
Через коридор помещалась вторая операционная, поменьше и попроще: один стол, одно окно, кафель только до половины стены.
— Здесь режем гнойных, — сказал Денисов. — Флегмоны, карбункулы, абсцессы, все, что течет. Чистых там, гнойных здесь, и инструмент из одной в другую не носим. Сестры за этим следят строже, чем я.
Я знал не одну городскую больницу, где грыжу и карбункул оперировали на одном столе с разницей в полчаса. Между ними стол протирали карболкой, если было кому протереть. Таких больниц большинство.
В стерилизационной фельдшер закладывал в медный котел высотой в человеческий рост круглые металлические барабаны с прорезями по бокам. Котел шипел, и стрелка манометра на крышке подрагивала.
— Перевязку стерилизуем паром, в барабанах Шиммельбуша, — сказал Денисов. — Пар проходит в прорези, потом их задвигают, и до самой операции внутрь не лезет ни одна рука. Котел немецкий. Дума размышляла о нем два года, прежде чем дать денег. Теперь, когда мне в чем-нибудь отказывают, я напоминаю, что котел они в конце концов дали.
Лаборатория помещалась внизу, рядом с прозекторской, двумя окнами во двор. На столе у окна, обитом клеенкой, стоял под стеклянным колпаком микроскоп Цейса, а рядом штатив с пробирками, где на скошенном агаре белели и желтели колонии. У стены на подставке грелся медный термостат с термометром в крышке, а под ним горела маленькая газовая горелка. Молодой лаборант в нарукавниках разливал из колбы по пробиркам что-то мутное и даже не обернулся.
— Посевы с ран делаем, когда нужно, — сказал Денисов. — Умерших вскрываем всех. Прозектор у нас человек тяжелый, зато ни одного диагноза не пропускает без спора, и моих тоже. Вашу плесень, коллега, можно растить и здесь. Термостат держит тридцать семь градусов сутками, если лаборант не забудет про газ.
Плесени термостат ни к чему, ей хватает теплой комнаты, а при температуре тела она растет хуже. Зато силу партии без него не проверишь: стафилококк на чашке растет как раз при тридцати семи. Объяснять это я не стал. Пока не нужно.
Во двор мы вышли через черный ход. Двор был большой, мощеный, с голыми тополями вдоль ограды. В глубине тянулись деревянные бараки на высоком фундаменте, с вытяжными трубами на крышах, а за ними стоял новый кирпичный павильон, еще без копоти на стенах.
— Бараки для заразных, — сказал Денисов. — Тиф, рожа, дизентерия. Павильон построили в прошлом году, для дифтерийных детей. При прачечной паровая дезинфекционная камера, и белье заразных проходит через нее, прежде чем попасть к прачкам. Рентгеновский кабинет Дума обещает к весне.
— Давно обещает?
— Третий год. — Денисов поднял воротник халата.
Я стоял посреди двора и прикидывал. На Тверской Беликов годами выбивал у управы то дрова, то лед. Лабораторией мне там служила десятая комната в пять шагов длиной, а холодильником ящик с войлоком, льдом и солью. Здесь больницу строили как больницу и с тех пор ее не перестраивали, а достраивали. Тверскую я не променял бы ни на какую другую, пока там был Беликов. Но теперь там был Громов.
В кабинете все оставалось, разумеется, по-прежнему: Пирогов в черной раме, скорбные листы в стопках, перевязанных бечевкой, тома Лангенбека на полках. Не было только самовара на столике у окна. Денисов сел не за письменный стол, а на стул напротив меня, и положил руки на колени.
— Теперь о деле, коллега. Хирургическим отделением у нас заведует Василий Гаврилович Богоявленский. Вы его не видели и теперь, вероятно, уже не увидите. Ему семьдесят лет, с прошлой недели он лежит дома с бронхитом, а в эти годы бронхит не пустяк. Оперировать он перестал еще весной: руки не те, и он это знает. Прошение об отставке он подавал дважды и дважды забирал. На прошлой неделе подал в третий раз, с первого января, и забирать, похоже, не станет. Дома ему наконец понравилось.
Он поправил очки.
— До первого января он по бумагам заведующий, и я его не тороплю. Отделение все это время веду сам, хотя у меня, кроме него, вся больница, Дума и всевозможные подрядчики по дровам, имя которым — легион. С января место свободно. Заведующего назначает управа по моему представлению. Я хочу представить вас.
Чего-то в этом роде я ждал с той минуты, как служитель отдал мне письмо. И все-таки ответил не сразу. Сколько коек в отделении, я не спрашивал, но по палатам выходило под сотню. Ординаторы, фельдшера, сестры, две операционные и котел с манометром.
— Тогда, за чаем, вы сказали, что мне надо подождать, пока не предложат что-нибудь посерьезнее.
— И от слов своих не отказываюсь. Вот, предлагаю. Тогда Василий Гаврилович еще ходил на службу и прошения не подавал.
— Диплому моему полгода, Николай Андреевич.
— Знаю. И знаю, что экзамены вы сдали экстерном, за несколько недель, и что в Академии об этом рассказывают до сих пор. Ординаторы у меня хорошие, коллега. Василий Гаврилович держал отделение на своем имени. Но имя, увы, уходит вместе с возможностью оперировать, и отделение это чувствует. Мне нужен человек, который возьмется за то, от чего отказываются другие, и научит этому остальных.
Он надел очки.
— Ординатор после Сахалина, это смешно, я вам уже говорил. А вот заведующий отделением — это уже совсем другое.
— Представление пойдет через Больничную комиссию?
— Через нее. Мои представления комиссия обычно не возвращает.
Врать себе было незачем: место хорошее. Две операционные, пар для перевязки, прозектор, который спорит с диагнозами, и главный врач, который в два часа ночи держит нитку там, где ему велели, и не обижается. В Петербурге мне такого пока не предлагали! И ни в каком другом городе тоже. Но мгновенно соглашаться не стоит.
— Спасибо, Николай Андреевич. Мне нужно подумать.
— Думайте. — Денисов кивнул, будто другого ответа и не ждал. — Я не тороплю. Но и до Рождества не тяните. Прошение Василия Гавриловича лежит в управе, и о нем знают не только в Думе. Желающие найдутся, и за каждого кто-нибудь да попросит. Тогда ситуация станет сложнее.
Тут он был очень прав. Как что в петербургской медицине делается, я видел на Громове.
До лестницы Денисов проводил меня сам и, как в прошлый раз, остановился на верхней ступеньке.
— Буду ждать вашего ответа.
Домой я вернулся в третьем часу. В квартире было пусто: Семён уехал за Аней, Огарков давно ушел. Доску он исписал до самого низа. Два поезда выходили навстречу друг другу из Москвы и из Твери, и, судя по стрелкам, Огарков свел их у Клина.
Я сел в кабинете, не зажигая лампы. Думал и о предложении Денисова, и о том, что ждет сегодня ночью.
