Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
Семён отнес его посыльному молча. Ему было не до газет: третий час он сидел над ящиком, проверял пробки, одну за другой, и вытирал банки тряпкой.
В половине десятого я оделся. Темное пальто, шляпа, шарф. Браунинг полежал у меня на ладони и все-таки отправился в карман. Если нас возьмет городовой, взлом чужой квартиры с браунингом в кармане будет выглядеть хуже, чем без него. Если не городовой, то наоборот.
Семён вскинул ящик с банками на плечо и придержал ремень рукой у груди, а в другую руку взял войлочный ящик с головкой и горелкой. Мне достались саквояж и футляр с прибором.
Уходили через кухню, черным ходом. Аня вышла нас проводить. Она ничего не сказала, только застегнула мне верхнюю пуговицу и закрыла за нами дверь.
Повозка ждала у ворот. Старая, тяжелая. Кучер в армяке даже не обернулся, пока Семён устраивал ящик на полу между сиденьями.
Николай ждал на углу Суворовского, у мелочной лавки, закрытой на ночь ставнями. Шинель без погон, воротник поднят, под мышкой сверток. Он забрался в карету, сел напротив.
— Это что ж, вы мне туда фортепьяно везете? — спросил он и кивнул на ящик.
— Аккумуляторы, Николай Степанович, — сказал Семён. — Внутри кислота. Ногами не толкайте.
Николай убрал ноги под сиденье и больше на ящик не смотрел.
Ехали долго, по Невскому, потом по Владимирскому и по Загородному. Повозка переваливалась на выбоинах, и Семён каждый раз придерживал ящик ладонью. На повороте навстречу прошел казачий разъезд, двое верховых в папахах, с винтовками за спиной, но на нас они почти не взглянули.
Мы вышли на углу Можайской. Кучеру я велел ждать, пока за ним не придут.
Фонарь горел на углу, второй светился где-то в самом конце, а между ними было темно. Светились только два-три окна во вторых этажах. Ветер шел с Обводного и гнал по мостовой мокрый снег пополам с дождем, так что приходилось отворачивать лицо.
Где-то над крышами кричали птицы, хрипло и вразнобой. Вороны или галки, в темноте не поймешь. Что-то согнало их с ночевки, и успокоиться они не могли. Я поймал себя на том, что постоянно хочется оглянуться.
Шли молча. Семён нес ящик на плече, ступал тяжело и спокойно.
Восемнадцатый дом стоял темный, от полуподвала, где днем чинили часы, до самой крыши. Светилась лишь лампада за чьей-то занавеской на четвертом этаже.
Парадная дверь подалась туго, как и в прошлый раз. На ночь ее здесь, видимо, не запирали или запирали поздно: швейцара в доме не держали, а дворнику бегать через двор на каждый звонок лень. Николай придержал дверь, чтобы не хлопнула, и медленно закрыл ее за Семёном.
На первой площадке горела керосиновая лампа с закопченным стеклом. Фитиль ей прикрутили так, что пламя было не больше ногтя, и света хватало на нижний пролет. Выше начиналась темнота.
Николай развернул сверток. Внутри оказался потайной фонарь, жестяной, со шторкой. Он зажег его от спички, сдвинул шторку так, что осталась щель в палец, и пошел первым. Узкая полоска света ложилась на ступени, стертые посередине, и на чугунные завитки перил.
На втором этаже за одной из дверей кто-то закашлялся во сне. Мы замерли. Кашель затих, скрипнула кровать, и опять стало тихо. Николай стоял у стены и не дышал.
На третьем этаже он опустил фонарь пониже. Половик перед седьмой квартирой лежал под той же серой пылью, и следов на ней так и не появилось. Справа чернела клеенка восьмой двери, без единой полоски света под ней. Половик мы отодвинули в сторону.
Семён снял ящик с плеча и поставил у стены.
Николай на секунду открыл шторку пошире, нашел латунную накладку, позеленевшую по краям, и скважину в ней, и тут же прикрыл фонарь. Площадка ушла в темноту, только на пол из-под шторки падала красноватая щель. Дальше он работал на ощупь. Я слышал, как он развязал ремешок, как едва-едва звякнули друг о друга две железки, а потом в замке тихо заскребло.
А я смотрел на соседскую дверь. В прошлый раз старуха услышала меня через нее, хотя я не шумел. Теперь казалось, что вот-вот сухо щелкнет французский замок, звякнет цепочка и в щели покажется кружевной чепец.
Скрежет то стихал, то начинался снова. Николай дышал тяжело, с присвистом, и время от времени замирал, слушая замок. Пять минут, обещанные им, давно прошли.
Ветер навалился на окно, задребезжало стекло. Над крышей опять закричали вороны. Семён стоял у стены не шевелясь.
Наконец в замке что-то подалось и тихо щелкнуло. Николай замер. Скрежетнуло еще раз, и щелкнуло снова, тише первого.
Он выдохнул, не вставая с колена, положил ладонь на филенку и толкнул. Дверь седьмой квартиры бесшумно открылась внутрь, в темноту.
* * *
Глава 22
Николай поднялся с колена, сунул сверток с отмычками за пазуху и первым шагнул через порог. Красноватая полоса из-под шторки поползла по половицам. Семён поднял с площадки ящик за обе ручки и внес следом, боком, чтобы не задеть косяк. Я вошел последним и потянул дверь на себя. Язычок замка мягко встал на место.
С минуту мы стояли и слушали. В квартире было глухо, как в погребе: ни часов, ничего. Пахло пылью, остывшей печью и чем-то кислым, аптечным, что за четыре месяца так и не выветрилось.
Передняя была в два шага. На вешалке висело зимнее пальто на вате, над ним на крючке котелок, внизу стояли калоши. Я тронул рукав. Сукно отсырело, как отсыревает все, что месяцами висит в нетопленой квартире.
Человек, которому предложили хорошее место, теплые вещи с собой все-таки берет. Хотя бы потому, что зима наверняка бывает и там.
Дверь в комнату стояла открытой. Николай повел фонарем слева направо, держа луч у самого пола. Комната оказалась одна, почти квадратная, в два окна на улицу. Окна я узнал: серые занавески, задернутые до половины, и на левом подоконнике горшок с сухим стеблем герани.
— Задерни обе, — сказал я. — До конца.
Николай пошел к окнам. Кольца шаркнули по палке и затихли. Вторую занавеску он тянул медленнее, по чуть-чуть. Перед уходом их придется вернуть так же, до половины.
Теперь можно было светить. Я достал из кармана свой электрический фонарь. Он был у меня еще с довоенных времен и побывал со мной и на фронте, и в Харбине. Никель на углах облез, стекло исцарапалось. Батарею я сменил на днях, но свет остался прежним: желтое пятно величиной с блюдце, которое уже в трех шагах расплывалось. Я прикрыл стекло пальцами, оставив щель.
Жилец здесь, похоже, не жил, а ночевал. Узкая железная кровать у правой стены была застелена серым солдатским одеялом кое-как, и один угол свисал до пола. Рядом стояли платяной шкаф с мутным зеркалом в дверце и умывальник с тазом и кувшином. Белая кафельная печь в углу уходила под потолок, и холодом от нее тянуло сильнее, чем от окон. Вдоль левой стены прямо на полу громоздились немецкие журналы, связанные бечевкой в пачки по годам. Над ними на гвозде висел отрывной календарь.
Я посветил на него. «Понедельник. 11 июля. Св. равноапостольной великой княгини Ольги».
Двенадцатое число отрывать было уже некому.
Стол занимал полкомнаты, и обходить его приходилось боком. Обеденный, раздвижной, на толстых точеных ногах, человек на двенадцать. Зачем такой стол человеку, который и с одним гостем разговаривал через силу, понять постороннему человеку было сложно. Как его втащили на третий этаж, тоже. Обедов на нем, впрочем, давно не подавали. Столешницу затянули клеенкой, когда-то коричневой, а теперь в рыжих и белых пятнах, с прожженными кругами от горячей посуды.
На клеенке стояла лаборатория. Беднее, чем у Краузе на Рузовской, зато собранная человеком, который знал, что ему нужно. Железный штатив с кольцами и лапками, латунная спиртовая горелка, медная водяная баня. Круглые и конические колбы, химические стаканы, воронки, фарфоровые чашки для выпаривания. Пробирки в деревянном штативе стояли вымытые, вверх дном. За несколько месяцев все покрылось пылью, и стекло под ней стало матовым. Я приподнял стеклянный колпак. Под ним висели ручные весы с латунными чашками, а рядом в коробке каждый разновес лежал в своем гнезде.
