Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
Аню Семён привез в четвертом часу. Препаровки сегодня не было, и она вошла веселая, румяная от ветра, на ходу стягивая перчатки. Семён задержался в передней.
— Карету я нанял, Вадим Александрович. На Лиговке, при извозчичьем дворе. К десяти подадут к нашим воротам. Кучер спросил, до которого часа. Я сказал, до утра. Он сказал, тогда пять рублей. Я дал три.
Обедали в пятом часу, тем, что Семён принес из кухмистерской на Кирочной. Про Денисова я рассказал, пока Аня разливала суп. До Богоявленского она дослушала с половником в руке.
— Заведующим отделением — это серьезно, — сказала она и опустила половник в супницу. — Не сверхштатным ординатором, все-таки. Там бы ты развернулся. И с главным врачом не ругаться, а как раз от него полная поддержка. Мне кажется, ничего лучше сейчас точно не придумаешь.
— Если управа утвердит. Не пришлет кого-то своего. Прыткого и со связями.
Семен уже ушел, поэтому Аня, не долго думая, села мне на колени.
— Думать тут, по-моему, не о чем. Ты хочешь там работать, у тебя на лице написано. У тебя на нем сложно что-то прочитать, но не сегодня.
— Это, конечно, поинтереснее, чем ординатором у Громова… но посмотрим. Интуиция мне что-то шепчет, а что — непонятно.
— До января все равно ничего не решится, Денисов сам так сказал.
Она встала и налила себе супу.
— Но не отказывайся. Такого места тебе здесь больше не предложат.
Суп мы доели молча. Внизу, во дворе, под фонарем у ворот, Семён что-то объяснял дворнику, и дворник кивал.
— Раз мы сегодня ничего не решаем, — сказала Аня, отодвигая тарелку, — давай хоть что-нибудь сделаем. Ты обещал Татаринову ужин.
— Семьями. Он еще смеялся, что невеста обвинит его в спешке.
— Вот и посмотрим на нее. Мне хочется увидеть женщину, которая согласилась выйти за человека, который в три часа ночи уезжает на задержание со стрельбой… По-моему, нам с ней будет о чем поговорить. Есть у нас что-то общее, не находишь? — она засмеялась, причем немного грустно.
— Тогда «Медведь». К Палкину ты, как я понял, не хочешь.
— Нет, не хочу. В «Дононе» будет скучно, там все смотрят друг на друга. В «Медведе» хотя бы музыка, и никому нет дела, кто за каким столом.
— Значит, когда?
— Давай послезавтра.
— Договорились.
Записку я написал тут же, на краю стола.
«Дмитрий Алексеевич! Послезавтра, в восемь вечера, „Медведь“, Большая Конюшенная. Ждем вас обоих. В. Д.»
Семён отнес ее посыльному на углу Таврической. Ответ принесли через полтора часа, на обороте моей же записки, косым быстрым почерком:
«Доктор! Согласен, и с большим удовольствием. Будем вдвоем. Т.»
Заказывать ужин я поехал сам, в седьмом часу. Семён с чем-то возился внизу, и в таких заведениях лучше все делать лично.
«Медведь» на Большой Конюшенной светился всеми окнами. У входа стояло чучело медведя во весь рост, на задних лапах, с серебряным подносом в передних. На подносе лежали две визитные карточки и чей-то забытый номер «Биржевых ведомостей». Швейцар принял мое пальто бережно, как будто оно стоило вдвое дороже.
В зале накрывали к вечеру. Половые раскладывали приборы, на возвышении в конце залы музыканты разбирали пюпитры и пробовали скрипки. Оркестр, судя по смуглым лицам и черным кудрям, был румынский. Посетителей пока набралось немного: двое военных у окна и купеческая компания за длинным столом, уже весьма раскрасневшаяся.
Метрдотель вышел мне навстречу. Плотный, лысый, с пышными седыми бакенбардами, во фраке и с записной книжкой в руке. Он говорил негромко, при каждой фразе чуть наклоняя голову.
— Стол на четверых, послезавтра, к восьми, — сказал я. — Не у самого оркестра. И лучше в углу.
Метрдотель поднял глаза от книжки и ничего не спросил. В его зале, видимо, бывали гости, которые любят сидеть спиной к стене. Он провел меня через залу к столу в углу, у боковой стены. Отсюда просматривались вся зала и дверь в вестибюль, а оркестр доносился, но не оглушал.
— Здесь вам будет очень удобно!
Меню он мне не подал, а продиктовал, заглядывая в книжку только для порядка. Икра, балык, семга, маринованные грибы. Консоме с пирожками. Судак по-польски. Рябчики в сметане, потому что их сейчас везут из Вологды и лучше в Петербурге нет. На сладкое пломбир. К рыбе шабли, к дичи бордо, к пломбиру шампанское. Я согласился на все. Понял, что я, как ни странно, еще мысленно на Сахалине, а там с такими блюдами было не очень.
Я оставил двадцать пять рублей задатка, получил квитанцию на бланке с медведем и поехал домой.
На подносе в передней лежал конверт, которого днем там не было. Бумага плотная, в углу оттиснуто: «Редакция газеты „Новое время“». Принесли его с вечерней почтой.
Я вскрыл его, не снимая пальто. Что это еще такое?
'Милостивый государь Вадим Александрович!
Простите, что беспокою Вас без рекомендации. Редакция «Нового времени» готовит ряд очерков о минувших событиях на острове Сахалине, и мне поручено собрать сведения у людей, бывших там во время японской высадки. Мне известно, что Вы заведовали на острове врачебно-санитарной частью. Ваш рассказ был бы для наших читателей драгоценен. Я был бы Вам чрезвычайно признателен, если бы Вы согласились уделить мне час в любое удобное для Вас время и в любом месте. Ответ можно прислать в редакцию, на мое имя.
С совершенным почтением,
И. Чубаров, сотрудник газеты «Новое время»'.
Рассказывать «Новому времени» про Сахалин мне не хотелось. Там любят героические сражения, что-нибудь красивое и яркое, а все другое — нет. Про дружинников, которых японцы расстреливали без суда, потому что считали их разбойниками, в таком очерке не будет ни слова. Про раненых, которых неделю несли через тайгу на носилках из жердей, будет фраза «стойко переносили лишения». И так далее.
— «Драгоценен», — прочла Аня вслух и подняла брови. — Надо же. Умеет человек льстить.
— Он напишет очерк, где я спасаю отечество с ланцетом в руке. Мне это не очень нравится. Глупо, по всем статьям. Глупо и нескромно.
— Он напишет очерк, даже если ты откажешься, — сказала она. — Только без тебя. Расспросит в управлении какого-нибудь штабного, который просидел войну в Хабаровске. И будет у него на Сахалине все, кроме того, что там было на самом деле.
— Пусть. Что поделаешь!
— Нет, не пусть. Сейчас о Сахалине еще пишут, а через месяц перестанут. Остров не отдали, и думать о нем больше незачем. А там зима. Если ты расскажешь, что там нет врачей, лекарств и мыла и что к весне будет тиф, это прочтут те, у кого есть деньги. Чиновники, купцы, дамы, которые завтракают с газетой.
Я хотел ответить, но она приложила мне пальчик к губам.
— И для общества, которое мы создаем. Елизавете Сергеевне нужны жертвователи, а жертвуют на то, о чем читали утром. Говорить, что общество уже есть, наверное, пока нельзя. Но сказать, что оно учреждается и кто им будет заниматься, можно. Отчеты вы и так собирались печатать в газетах. Пусть там заранее знают твою фамилию.
Спорить с этим было трудно.
— В Николаевске, — сказала Аня, — избу для раненых мне дали не за красивые глаза. Я сказала подполковнику, что напишу в «Новое время», и он сразу вспомнил, что изба у него есть. И в Харбине Стрелецкая спасла лечение угрозой написать об этом. Газета, Вадим, сильная вещь.
Я посидел молча полминуты и согласился.
— Ладно. Ради благотворительности и общества что-нибудь расскажу. Ты права. Я просто не хочу общаться с журналистами.
— Наберись сил ненадолго, — попросила Аня. — Увидишь, что это не больно.
— Хорошо. Послезавтра днем, перед «Медведем». Портить, так сразу один день, а не два.
Аня засмеялась и ушла в столовую, к лампе.
Ответ уложился в три строки:
«Милостивый государь! Готов встретиться с Вами послезавтра, в два часа дня, у себя. Адрес мой Вам, как я вижу, известен. В. Дмитриев».
