Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
Отдельно, на листе чистой бумаги, лежали стеклянная пластина и два шпателя, тоже вымытые. На таких пластинах растирают мази. Фогель, видимо, растирал.
Склянки с реактивами стояли в два ряда на полке над столом, все с немецкими ярлыками. Я пошел вдоль них, перегоняя щель света с ярлыка на ярлык. Спирт, эфир, хлороформ. Соляная и серная кислоты, притертые пробки обвязаны пергаментом. Едкий натр, сода, хлорное железо, которым пробуют на фенолы. Банка вазелина и банка ланолина, обе начатые.
Ничего особенного. Все это продается в любом аптекарском магазине, и по этим склянкам не скажешь, чем здесь занимались. Хлорным железом проверяют и карболку, и резорцин, и любой другой фенол. На вазелине с ланолином делают половину мазей в Петербурге, и «Хлоросан», если верить Громову, тоже. Только основу можно купить где угодно, а того, что в нее клали, на полке не было. Ни склянки, ни банки, ни пустой коробки с ярлыком.
Варил он, похоже, не здесь. Хлорировать фенол в жилой комнате взялся бы только самоубийца. Для этого у Фогеля была лаборатория на Рузовской, где никто не заглядывал ему в колбы. Здесь он что-то взвешивал и растирал на стекле. Оставалось понять, для чего.
Луч Николая прошел по печи и остановился у ее подножия, на низкой скамье.
На скамье в ряд стояли клетки, четыре штуки. Небольшие деревянные ящики с проволочной сеткой спереди, и к каждому приколот кнопкой листок с номером. Я присел перед ними на корточки. Опилки внутри слежались и посерели, по углам темнел засохший помет. В одной клетке лежала хлебная корка, твердая, как камень, в другой жестяная поилка, высохшая до белой полосы на дне.
Мышей не было, ни живых, ни дохлых.
Оставь их Фогель в запертой квартире, через неделю они бы передохли. К августу на лестнице стояла бы такая вонь, что дворник позвал бы хозяина, а хозяин околоточного, и о жильце седьмой квартиры вспомнили бы еще летом. Значит, мышей унесли. Сам Фогель, когда закончил с ними, или те, кто побывал здесь после него.
Краски пробуют на ситце, а не на мышах. Мыши нужны тому, кто проверяет лекарство.
Бумаг в квартире не было. Я выдвигал ящики стола один за другим и светил в каждый. Перья, сургуч, пачка круглых фильтров, пустые конверты, огарок, моток бечевки. Ни одного исписанного листа. Верхнюю пачку журналов я развязал и пролистал три номера наугад. Ничего.
Николай тем временем открыл шкаф, придерживая дверцу, чтобы не скрипнула. Два сюртука, брюки, рубашки, коробка с воротничками. Он прошелся ладонью по карманам, по подкладке, по полкам и прикрыл дверцу.
— Пусто, — шепнул он. — Белье сложено, как в казарме перед смотром. Немец.
Я откинул угол одеяла. Наволочки на подушке не было. Тиковый матрас лежал на сетке швом кверху.
Химик, который исписывает даже поля журналов, без бумаг жить не может. Лабораторный журнал, черновики, письма, счета за реактивы. Во всей квартире не нашлось ни одного листа, исписанного его рукой. Их забрали.
— Ставим, — сказал я Семёну.
Ящик с банками мы отнесли к стене у передней, подальше от окон. Семён откинул крышку, и в темноте тускло блеснули черные ряды эбонита. Я светил ему, пока он разворачивал фланель. Горелку он взял двумя пальцами за металлические вводы, не касаясь кварца, вставил в пружинные зажимы и закрыл кожух. Потом подсоединил шнур к клеммам на панели. Делал он это так же спокойно, как в мастерской у Шварца.
— Начинай от двери и иди к столу, — сказал я. — Вершок за вершком, ничего не пропускай. Заслонку не открывай ни в коем случае. Голый свет будет видно и сквозь занавески.
Семён кивнул и надел очки-консервы. Николаю я велел смотреть только на пол, а на головку не смотреть вовсе.
— А то что будет?
— К утру глаза будут как у сварщика. Не уснешь.
Семён повернул рубильник и наклонил головку вперед. Внутри перекатилась ртуть, стрелка амперметра прыгнула и упала обратно, когда он поставил головку прямо. Под козырьками замигало голубым, то ярче, то тусклее. В комнате запахло грозой. Николай, хоть я его и предупредил, покосился на мигание и тут же отвернулся, моргая.
— Минут пять она будет разгораться, — сказал я. — Пока можно не стараться.
Сам я открыл футляр с прибором. Оголовье на шляпу не налезало, и шляпу пришлось снять. Я положил ее на стул у кровати, вставил в гнездо провод от сухого элемента и взял скобу за деревянную ручку.
Начать я решил с перегородки, отделявшей комнату от передней. Если немец устраивал тайник своими руками, проще всего было сделать его в дощатой стене. Пустота там есть и без него, и долбить кирпич не нужно.
Перегородка ответила так, как и полагается перегородке. Щелчок, и в трубке короткий стук с гулом за ним. Вершком ниже то же самое. Над стойками глуше, между ними звонче, и так от угла до угла. Я прошел ее всю, в три ряда, от плинтуса до высоты поднятой руки. Пустота везде отвечала одинаково, и ни одно место не выбивалось из общего ряда.
За кроватью был кирпич под штукатуркой. Там звук выходил коротким и тупым, будто бьешь по полену, и одинаковым, сколько я ни переставлял скобу. Изразцы на печи звенели каждый по-своему, но соседние различались не больше, чем два щелчка по одному месту. Печь как печь.
За печью начиналась стена, которая, если я правильно понял устройство лестницы, отделяла комнату от восьмой квартиры. Я прижал скобу к обоям, оттянул кольцо и не успел отпустить. В трубке что-то звучало и без щелчка.
Сначала я решил, что гудит провод. Потом разобрал: глухо, как из-под воды, за стеной кто-то тянул мотив без слов. Тот самый, бесконечный, то ли романс, то ли колыбельная. Время шло к полуночи, а старуха не спала.
Я медленно отпустил кольцо, придерживая шток пальцем, чтобы боек не щелкнул, и снял скобу со стены. Если я слышу ее через стену, то она слышит нас. Тем более что слух у нее, судя по прошлому разу, лучше моего. Эту стену я решил трогать в последнюю очередь, а лучше не трогать совсем.
— Вадим Александрович, — позвал Семён шепотом. — Гляньте-ка сюда.
Он стоял на коленях посреди комнаты, между столом и дверью в переднюю, и держал головку низко над полом. Николай стоял рядом на четвереньках. Я стянул оголовье на шею и подошел.
Свет из окна головки был тусклый, лиловый и сам по себе ничего не освещал. Зато некрашеные сосновые половицы под ним светились бледно-желтым, как старая бумага. А посреди этого желтого лежало черное пятно.
Оно было неправильной формы, с размытыми краями, в аршин с лишним длиной и почти в аршин поперек. Середина темнее, края серее, а от одного края к ножке стола тянулся черный язык. Поперек пятна шли щели между досками, и в щелях черное было гуще всего. Оттуда оно расходилось тонкими резкими линиями вдоль досок, на полсажени за пределы самого пятна.
Было и еще кое-что, и заметил я это не сразу. Пол вокруг пятна светился ярче, чем у кровати и у окон, ясным прямоугольником аршина в два, с четким краем. Пятно лежало внутри этого прямоугольника, но с одной стороны выходило за его край.
— Ковер тут лежал, — сказал Николай. — Ковер и унесли.
Под ковром сосна годами не видела света, не темнела и теперь светилась ярче, обводя место, где он лежал. Кровь пропитала ковер насквозь, ушла в доски под ним и протекла по полу дальше, за край. Ковер в крови не отмоешь, его проще вынести.
Я опустился на колени рядом с Семёном и убрал пальцы со стекла своего фонаря. При обычном свете здесь не было ничего. Светлые чистые доски, чуть светлее, чем у кровати, как бывает у ленивой поломойки, которая трет одно место усерднее других. Отмыли на совесть: горячей водой, щеткой, может быть, и с песком. Если не знать, куда смотреть, ничего не увидишь.
Из саквояжа я достал перекись и пипетку. Место выбрал в щели посреди пятна, подальше от гвоздей. Ржавчина вокруг шляпок под этим светом тоже черная.
Перекись я капнул прямо в щель. Там тихо зашипело, и наружу полезла мелкая белая пена, как на свежей ссадине, когда ее промывают.
Для верности я капнул и на доску у самой кровати, где под лампой было светло. Капля легла на дерево и так и осталась каплей.
