Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
Дальше скальпель. Семён отвел головку в сторону, чтобы не мешала, а я выскреб из щели немного бурой трухи на круглый фильтр, взятый у Фогеля из ящика. Две капли гваяковой настойки, потом перекись. Через несколько секунд бумага вокруг трухи начала синеть, сначала по краю, потом вся, густо, как от чернил. Соскоб от кровати на втором фильтре так и остался бурым.
Кровь.
Соскобы я разложил по конвертам: первый из середины пятна, второй от ножки стола, третий у кровати, для сравнения. Окончательно скажут кристаллы Тейхмана под микроскопом.
Пятно… Сосна впитывает кровь, она уходит в дерево и далеко не растекается. И все равно на такое пятно нужно литра полтора, а то и два. Это треть того, что вообще есть в человеке. Носом столько не натечет, порезанным пальцем тоже. Чем его убили, по пятну не скажешь. Сказать можно другое: здесь лежал человек, и из него вытекло столько, сколько с жизнью не совмещается.
Здесь его и убили, между столом и дверью. Потом вынесли, как и рассказывала старуха.
— Веди к передней, — сказал я Семёну.
Он повел светом к порогу. От края пятна к двери шла цепочка черных капель, редких, величиной с гривенник. У порога передней их стало больше, и две легли на сам порог. Здесь, видимо, его перехватили поудобнее перед лестницей. Один под мышки, другой за ноги.
Николай смотрел на капли и молчал. Потом быстро и мелко перекрестился и снова уставился в пол.
Я посмотрел на часы. Лампа горела двадцать шестую минуту.
— Пройди вдоль стола и у кровати, и гасим.
Когда свет прошел по столу, банка с вазелином засветилась изнутри голубовато-белым, будто в нее поставили свечу. Николай отшатнулся.
— Тьфу ты. Это еще что?
— Вазелин. Под этим светом он всегда так горит. Не обращай внимания.
Больше ничего не нашлось. Под столом и у кровати пол светился чисто. Семён опустил реостат до упора и выключил рубильник. Свет погас сразу, и комната провалилась в темноту, в которой остался один запах грозы. Головку Семён положил на войлок у стены. Ближайшие минут десять трогать ее было нельзя.
Оставались окна.
Под каждым окном стену закрывал дощатый щит с одной филенкой, крашенный белой краской, как подоконник и рамы. За такими щитами в петербургских домах почти всегда ниша: под окном стену кладут тоньше, на кирпиче экономят. Шляпки гвоздей давно закрасили.
Я снова надел оголовье и начал с правого окна. Щит отозвался гулко и одинаково, сверху донизу и от края до края, как и положено доске над пустотой. Тогда я перешел к левому, над которым стоял горшок.
Здесь гудело так же: и сверху, и посередине, и справа. А в левом нижнем углу, на две ладони от пола, щелчок стал другим. Короче, глуше, и гула за ним не было, будто за доской в этом месте уже не пусто.
Я вернулся к правому щиту и щелкнул в том же месте, внизу слева. Гул. Обратно к левому. Глухо. У постели больного перкуссия всегда сравнительная: правое легкое против левого, точка против точки. Здесь выходило то же самое, справа воздух, слева что-то плотное.
После шварцевского стола радоваться я не спешил. Распорка, заложенный кирпич или лишний брусок под гвоздем дают такой же звук.
— Посвети сюда, — сказал я Николаю. — Низко, у самого пола.
Он присел рядом и приоткрыл шторку на палец. Я стал разглядывать щит. Гвоздей было восемь, по четыре с каждой стороны, все шляпки под старой краской. Почти все. Вокруг двух нижних гвоздей слева краска растрескалась кольцом, а на самих шляпках блестели царапины, как от плоскогубцев.
— Шурупы? — спросил Николай.
— Гвозди. Только их уже вынимали, и не раз.
Плоскогубцы лежали в саквояже. Первый гвоздь вышел легко, без скрипа: дыра под ним давно разносилась. Второй за ним. Нижний угол щита отошел от стены, а выше его держали остальные гвозди. Больше и не требовалось. Я потянул доску на себя и посветил в щель.
В нише, прямо на кирпиче, лежала тетрадь. Пыли на ней было меньше, чем на клетках.
Она оказалась черновой. Хаотичные колонки цифр, навески, температуры, зачеркнутые строчки, на одной странице набросок колбы с холодильником. Формулы Фогель писал латинскими буквами и почти все перечеркивал. Знак хлора попадался в них часто, и больше из этих обрывков я ничего не понял. Почерк я узнал сразу, по черновикам, которые отдал мне Краузе.
Писал он здесь по-немецки. Исписанные страницы кончались в середине тетради, дальше шла чистая бумага. На последней исписанной странице стояли две записи, одна под другой.
«Все свои бумаги я спрятал. Этому месту я не доверяю. Мне кажется, они могут найти и тайник».
Ниже, другими чернилами и с наклоном сильнее, будто наспех:
«10 июля. Снова приходили М. и Т. Требуют, чтобы я заткнулся, иначе будет очень плохо. Я сказал, что если препарат решат пустить в дело, молчать я не стану, чего бы мне это ни стоило. Они сказали, что придут еще раз. Мне страшно, но поступить иначе я не могу. Опыты на мышах однозначно говорят о вреде».
Десятого июля. А на следующий день он уже якобы уехал. Но теперь мы знаем, что на деле случилось.
— Чего там? — едва слышно спросил Николай.
Я перевел шепотом, слово в слово. Николай дослушал, поскреб ногтем щетину на подбородке и ничего не сказал. Семён смотрел на тетрадь.
Несколько записей.
«25 июня. Две белые мыши. Первая получает препарат, вторая ту же мазевую основу без действующего вещества. Наношу средство не на рану, а на неповрежденную кожу. Наблюдать ежедневно».
«30 июня. На коже изменений почти нет. Аппетит у первой понижен? Возможно, случайность».
«5 июля. Первая малоподвижна. При ходьбе заметная неуверенность, особенно в задних лапах. Вторая совершенно здорова. Совпадение?»
«8 июля. Корм одинаковый. Подстилка заменена. Температура в комнате обычная. Почему только первая?»
На полях против этих записей стояли столбиком цифры, похоже, вес в граммах. У второй мыши они почти не менялись, у первой шли вниз.
Второй лист был исписан как попало, вкось, разными чернилами и, видно, в разные дни.
«Повторить опыт. Иначе выводы ничего не стоят».
«Вторая пара. Результат сходный, хотя выражен слабее».
«Кожа почти чистая. Между тем общее состояние ухудшается. Явное поражение нервной системы. Действие не местное?»
«Не исключено проникновение вещества через неповрежденную кожу. Если так, что же будет при нанесении на рану? Еще хуже?»
«Может быть, я наношу слишком много? На людях действие будет не так заметно, потому что человек крупнее мыши?»
Третий лист был расчетный, весь в цифрах, и записи теснились на его полях, вдоль и поперек.
«У второй подопытной мыши дрожание, слабость, нарушение координации. Думаю, это точно поражение нервной системы».
«Контрольные животные здоровы».
«Необходимо исключить действие примесей. Проверить чистоту образца».
«Состав обладает несомненными обеззараживающими свойствами. Но что, если именно они и заслоняют опасность?»
«Прекратить опыты до выяснения причин».
И в самом низу, подчеркнутое двумя чертами:
«Препарат нельзя рекомендовать для применения».
Опыт Фогель поставил честно. Контрольная мышь на той же основе, тот же корм, та же подстилка, повтор на другой паре. Сам себе он не верил и ставил вопросительные знаки. Только вопросы от этого никуда не делись.
Мазал он по целой коже. Кожа оставалась чистой, а мышь слабела, худела, дрожала и волочила задние лапы. Значит, вещество уходит через кожу в кровь и бьет по нервам. С карболкой такое известно давно. Но карболка сначала жжет кожу, и по ожогу ее видно. Эта мазь не оставляла даже красноты.
Да и основа такая. Ланолин для того и кладут в мази, чтобы лекарство лучше уходило в кожу. Его за это и хвалят.
Насчет того, что человек крупнее мыши, Фогель утешал себя напрасно. Мыши мазали клочок кожи. Человеку с ожогом или с язвой во всю голень будут мазать широкую поверхность, неделями, по два раза в день. И не по целой коже, а по ране, где кожи нет вовсе. Он сам спросил, не будет ли еще хуже. Будет.
