Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
А на Тверской этого никто не заметит. Рана чистая, гноя меньше, врач доволен и пишет в скорбный лист «улучшение». Если у больного затряслись руки и подкашиваются ноги, так у него жар, или ему шестьдесят лет, или он пьет, как половина мужчин в городских палатах. Дрожь у пьющего называется белой горячкой, и про мазь при этом никто не вспоминает. Фогель понял и это. Средство, возможно, убивает кокков, и как раз это заслоняет все остальное.
У Громова на двадцать больных не нашлось ни одного общего расстройства, которое можно было бы связать с лечением. Связать, видимо, никто и не пытался.
— Это та мазь, что на Тверскую ждут? — спросил Семён.
— Если Громов не врет в статье, то она. Фогель ее делал, Фогель ее и проверял.
— Выходит, его за мышей убили, — сказал Николай.
— За то, что он не захотел про мышей молчать.
М. и Т. Никого на эти буквы среди людей Громова я не знал. Мерцалов разве что, но член управы с золотой цепочкой поперек живота не станет ездить по ночам на Можайскую грозить химику. Для таких поручений держат других людей. Тех двоих в темных пальто, которых видела в щель старуха. Может быть, тех же, кто потом сидел над запиской для Краузе и обводил буквы дрожащей рукой.
Они сказали, что придут еще раз, и, судя по всему, пришли на другой же вечер. Фогель знал, что придут, и все-таки пошел с Рузовской домой, а не на вокзал.
Жаль, он нигде не написал, что это за вещество. Писал для себя, а себе объяснять незачем. Ни формулы, ни способа получения, ни даже названия: «препарат», «средство», «вещество». Бумаги, где все это есть, он спрятал не здесь. Куда именно, не написал, и правильно сделал, раз боялся, что найдут даже этот тайник.
Я сложил листы в тетрадь, завернул ее в клеенку и убрал во внутренний карман, к бумажнику.
— Собираемся, — сказал я.
Головка за это время остыла настолько, что ее можно было держать без перчатки. Семён вынул горелку, завернул во фланель в два слоя и уложил в войлочный ящик. Шнур он смотал на локоть, как веревку. Я убрал прибор в футляр и проверил гнезда, чтобы ничего не осталось на полу.
Гвозди я вставил в старые дыры и вдавил ручкой плоскогубцев, обернутой платком. Шляпки сели в свои кольца растрескавшейся краски. Николай раздвинул занавески до половины, отошел на середину комнаты, прищурился и подвинул правую еще на вершок. Одеяло легло прежним углом, пачка журналов снова была связана бечевкой, колпак накрыл весы. Пена в щели давно опала, оставив сырую полосу, которая к утру высохнет. Фильтры с синими пятнами я сунул в конверт вместе с соскобами, а шляпу забрал со стула.
Последний раз я обвел комнату фонарем. Занавески до половины, стул у стола, клетки на скамье, журналы в пачках, календарь на одиннадцатом июля. Квартира выглядела такой, какой ее оставили в июле. Только в ней больше не было тетради, о которой, кроме Фогеля, никто не знал.
Николай опустился на колено перед замком, и запирать у него вышло быстрее, чем отпирать: замок он теперь знал. Скрежетнуло, щелкнуло, щелкнуло еще раз. Половик он положил на место.
Восьмая дверь стояла черная и тихая, без полоски света внизу. Пения отсюда слышно не было.
Кучер спал на козлах, накрывшись рогожей, и лошадь дремала вместе с ним, опустив морду в торбу. Семён тронул его за плечо. Кучер вздрогнул, посмотрел на нас, на ящик и ничего не спросил. Кто нанимается возить до утра, вопросов не задает.
Обратно ехали молча. Николай сидел, привалившись к стенке, и время от времени кашлял в кулак. Семён держал ящик ногами, придерживая ладонью на каждой выбоине. Тетрадь лежала у меня во внутреннем кармане, и я чувствовал ее углы сквозь сюртук.
Я попробовал представить себе разговор с Татариновым. «Откуда вы знаете про кровь, доктор?» «Видите ли, Дмитрий Алексеевич, мы ночью вскрыли квартиру отмычкой. Открывал отставной прапорщик, который служит в лечебнице у Громова, а мой помощник светил на пол ртутной лампой». После этого Татаринову останется либо записать нас всех троих в протокол, либо сделать вид, что он ничего не слышал.
Но в любом случае, что дальше? Пойдет бумага: следователь, товарищ прокурора, канцелярия. У Ратникова в Думе знакомых столько, что про бумагу узнают раньше, чем ее подошьют. У барона знакомства повыше Думы. Через день будет знать Громов, через два М. и Т. Николаю тогда на Тверской лучше не показываться. И трупа как не было, так и нет, а без трупа, как объяснил мне сам Татаринов, нет и дела.
Но и молчать нельзя. Полки в аптечном шкафу на Тверской уже вымыли с содой. Привезут ящики, и Громов начнет свою сотню больных. Через месяц у кого-нибудь из них затрясутся руки, и ему пропишут бром от белой горячки.
Значит, рассказать Татаринову надо. Как войти в квартиру по закону, он придумает сам. Лампу я ему, так и быть, одолжу.
— К сыщику своему пойдешь? — спросил Николай, не открывая глаз.
— Пойду.
— Ну, тебе виднее.
Карета остановилась у мелочной лавки на Суворовском. Ставни на ней по-прежнему были закрыты, фонарь на углу мигал. Николай открыл дверцу, поставил ногу на подножку и обернулся.
— Ну, бывайте. Если что, знаешь, где меня искать.
— Николай Степанович. — Я придержал его за рукав. — На Тверской будь теперь очень осторожен. Никого больше не расспрашивай, ни сиделок, ни аптекарского служителя. Что видно, смотри, а спрашивать не надо.
— Да я и не спрашиваю. Так, мимоходом…
— Вот и мимоходом не надо. Человека убили за то, что он отказался молчать. Тут не шутки.
Николай постоял на подножке. Ветер задувал в карету мокрый снег.
— Понял, — сказал он. — Не маленький.
Он слез, поднял воротник шинели и пошел к воротам, не оглядываясь.
Когда карета тронулась, я сказал Семёну:
— Анне Николаевне пока ничего не говори. Я сам скажу, когда буду знать, что с этим делать.
Семён посмотрел на меня, потом в окно.
— Не скажу, Вадим Александрович. Только она ведь спросит.
— Это уже моя забота.
Домой мы добрались в третьем часу. Кучеру я дал рубль сверх уговора, и он уехал, так и не сказав ни слова. Ящик Семён внес по черной лестнице, через кухню, и понес в кабинет.
В столовой горела лампа. Аня сидела у стола в халате, поджав ноги на стуле, перед раскрытым анатомическим атласом. Она не читала. Когда я вошел, она закрыла атлас, посмотрела на меня, потом мне за спину, на Семёна с ящиком.
— Живы, — сказала она. — Это я вижу. А что там?
— Ничего особенного. Обычная холостяцкая квартира: пыль, журналы, склянки на столе. Пока ничего такого не нашли. Фогеля там давно нет, с лета.
— И ради этого вы со Шварцем три дня строили лампу?
— Отрицательный результат в науке тоже результат.
Аня смотрела на меня долго. Я выдержал, хотя это было непросто.
— Ладно, — сказала она наконец. — Утром расскажешь подробно.
— Да особо нечего рассказывать… Утром у тебя препаровка в восемь. Иди лучше спать. Я скоро к тебе тоже приду.
Она встала, забрала атлас и, проходя мимо, провела рукой мне по плечу. В дверях кабинета Семён возился с ремнем ящика и ни разу не поднял головы.
Господин журналист по фамилии Чубаров пришел в два часа, минута в минуту. Открывал Семён, и я слышал из кабинета, как гость долго пристраивает на вешалке мокрый зонт, чтобы с него не капало на чужие калоши.
Он оказался моложе, чем я думал по письму. Лет двадцати семи, круглолицый, румяный с улицы, светлые волосы гладко зачесаны на пробор. Усы были светлые и короткие, будто он завел их недавно и еще не решил, оставлять ли. Костюм хороший. Записную книжку в кожаном переплете он держал в руке уже на пороге.
— Иван Чубаров, — сказал он и крепко пожал мне руку. — Благодарю, что не отказали, господин доктор. Нам отказывают через одного. Половина говорит, что о войне вспоминать не желает, а другая половина вспоминает так, что напечатать нельзя.
— Я, скорее, из второй половины. Садитесь.
