Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
Он засмеялся, сел в кресло у стола и положил книжку на колено. Карандашей у него было два.
— Вы позволите стенографировать? Так я не упущу ни слова. А потом переведу на человеческий язык.
— Переводите поближе к тому, что я сказал.
— Обещаю. — Он раскрыл книжку. — Начнем с начала. Как вы оказались на Сахалине?
Семён внес чай в подстаканниках и сахарницу. Чубаров положил себе три куска, размешал и про стакан больше не вспоминал.
— После Цусимы меня вызвали в Главное военно-медицинское управление и назначили заведовать врачебно-санитарной помощью на острове. В начале июня я был в Александровском посту.
— Зная, что туда придут японцы.
— Это знали все. Не знали только, когда и где.
Карандаш бегал мелкими крючками, и страница заполнялась быстрее, чем я говорил.
— Японцы высадились в июле, — сказал он, не поднимая головы. — Расскажите, как это было. Пост горит, на берегу десант…
— Как горел Александровск, я не видел. Я был на юге, с дружиной.
Чубаров поднял голову от книжки.
— Это ведь каторжники?
— Ссыльные. Поселенцы и каторжные, которым за службу обещали зачет срока. Им выдали берданки, и они дрались.
— А войска?
— Ушли с постов в тайгу. Склады туда заложили заранее, еще в июне: сухари, соль, патроны, перевязку. Японцам достались пристани и пустые улицы.
Он записал и постучал карандашом по губе.
— Но ведь в лесу раненые… Как же с ними?
— Раненых несли на носилках из жердей к проливу, на север. Иногда неделю. Через пролив их перевозили гиляки на лодках, а на материке, на Лазаревом мысу, их принимал перевязочный пункт.
— Кто им заведовал?
— Сестра милосердия.
Чубаров черкнул что-то и посмотрел на меня поверх книжки, как смотрят люди, которые все уже знают заранее.
— Говорят, это ваша супруга.
— Правда. Только о ней спросите у нее самой. Она не любит, когда о ней пишут.
Он понимающе кивнул и что-то записал. Судя по длине строчки, не совсем то, что я сказал.
— А правда ли, — он понизил голос, хотя в кабинете мы были одни, — что японцы расстреливали пленных?
— Дружинников. Солдат они брали в плен по правилам, а вооруженных ссыльных считали разбойниками. Таких расстреливали на месте, без суда.
Чубаров писал, и щеки у него розовели еще больше.
— Вот это читатель должен знать. Непременно. Вы понимаете, господин доктор? Это же азиатское варварство, и об этом должна знать Европа.
— Японцы ушли, — сказал я. — А Сахалин остался. О нем я и хотел бы сказать.
Он перевернул страницу и приготовился.
— На юге сожгли деревни. Корсаков сожгли свои, когда уходили. Поселенцы зимуют кто где: в землянках, по соседям, в пустых казармах. Врачей на весь остров можно пересчитать по пальцам, фельдшеров немногим больше. Лекарств нет, перевязки нет, мыла нет, белья нет. Все, что было, ушло за лето на раненых. К весне там будут тиф и цинга.
Чубаров записывал, но уже медленнее.
— Тиф и цинга на Сахалине, простите, господин доктор, были всегда. Читатель к этому привык.
— Потому и привык, что об этом пишут одной строчкой, в самом конце.
Он перестал писать и посмотрел на меня. По лицу было видно, как он прикидывает, сколько строк редактор даст на мыло.
— Чего же вы хотите от читателя?
— Денег. И вещей. В Петербурге учреждается общество помощи населению острова. Устав сейчас готовят для министерства.
— Кто учредители? — Карандаш снова побежал. — Имена, господин доктор! Без имен публика не жертвует. Ей нужно знать, что деньги попадут в приличные руки.
— Будут, когда устав утвердят. Медицинской частью буду заниматься я. Пока этого достаточно.
— А до утверждения?
— Пока можно жертвовать через Красный Крест. Главное управление на Инженерной принимает пожертвования с назначением. Если написать «на Сахалин», деньги и вещи уйдут туда с первыми грузами.
Он записал, на этот раз обычными буквами, и прочел вслух:
— «Пожертвования принимаются Главным управлением Российского общества Красного Креста с пометкой „на Сахалин“». Так?
— Так. И пусть это стоит не в самом конце.
— Постараюсь. — Он улыбнулся. — Но конец, господин доктор, решает редактор.
Мы поговорили еще. Журналист задавал вопросы, я, ничего не приукрашивая, отвечал.
Чубаров закрыл книжку, но карандаш убирать не стал.
— И последний вопрос, для заключения. Что вам больше всего запомнилось на Сахалине? Самое главное.
Я подумал. Он ждал горящего поста, знамени над тайгой или хотя бы умирающего героя.
— Портянки.
Карандаш остановился.
— Простите?
— В июне я велел всем сушить портянки каждый вечер, где бы ни ночевали. Надо мной смеялись. За лето люди прошли по тайге сотни верст, и из строя из-за ног почти никто не выбыл.
Чубаров смотрел на меня, держа карандаш над бумагой. Потом записал.
— Знаете, — сказал он, — а ведь это даже хорошо. Это по-народному.
Очерки, сказал он в передней, натягивая калоши, пойдут с будущей недели, и мой, скорее всего, в первом же номере. Номер он обещал прислать.
Аня оказалась права: это было не больно. Неинтересно, глуповато, но совсем не больно.
В «Медведь» мы приехали без пяти восемь. Медведь у входа держал свой серебряный поднос, и сегодня на подносе лежала чья-то лайковая перчатка. Швейцар помог Ане снять пальто с меховым воротником. Под пальто на ней оказалось темно-синее платье из Пассажа, а волосы она убрала выше обычного.
Зал была полон. За длинным столом посередине гуляли купцы, уже без сюртуков, у окна сидели двое офицеров с дамами, а между столиками сновали половые с подносами над головой. Румынский оркестр играл «Дунайские волны». Цимбалист работал молоточками, не глядя на струны, а сам смотрел куда-то в потолок.
Метрдотель с седыми бакенбардами узнал меня, наклонил голову и повел нас в угол, к тому самому столу у боковой стены. Я сел спиной к стене, лицом к залу и к двери в вестибюль. Аня села напротив и посмотрела на меня с усмешкой. Объяснять ей, почему я сел именно так, не требовалось.
Татаринов появился в начале девятого. Он остановился в дверях, обвел глазами залу, увидел нас и повел свою спутницу между столиками, придерживая ее под локоть, как будто под ногами был не паркет, а гололед.
Сегодня он был при полном параде: темно-синий сюртук, ослепительно белый крахмальный воротничок, тонкая золотая цепочка поперек жилета. Усы свежеподстрижены. Мешки под глазами никуда не делись, но при электрическом свете их почти не было видно.
Невеста его оказалась невысокой, лет двадцати, в темно-сером платье с высоким воротом и без украшений, если не считать маленьких часов на черной ленте у пояса. Русые волосы она убрала просто, без завитков. Лицо скуластое и серьезное, глаза серые, внимательные. Не красавица, но симпатичная, а когда она улыбнулась, стало понятно, почему Татаринов передумал насчет женитьбы.
— Ксения Аркадьевна Голованова, — сказал Татаринов. — Моя невеста. Ксения Аркадьевна, это доктор Дмитриев и Анна Николаевна, о которых я вам рассказывал. Только, ради бога, не верьте половине из моих рассказов.
— Которой? — спросила Ксения Аркадьевна.
— Любой. Я сам уже не помню, где прибавил.
Татаринов отодвинул ей стул, а сам сел рядом со мной, тоже спиной к стене. Ксения Аркадьевна посмотрела на нас обоих, потом на Аню.
— Вы заметили, Анна Николаевна? Они сели так, будто ждут, что сейчас кто-нибудь войдет.
— Я это заметила еще в Харбине, — сказала Аня. — С тех пор он иначе не садится.
— Профессиональное, — сказал Татаринов. — У доктора от войны, у меня от службы. И сразу условие, доктор. Ксения Аркадьевна взяла с меня слово, что сегодня я ни звука не скажу о службе. Нарушу, плачу за шампанское.
— Шампанское уже заказано.
— Тогда тем более молчу. Два раза за одно шампанское платить глупо.
Половые принесли закуски. Икра в хрустальной икорнице на льду, балык, розовая семга, маринованные грузди в стеклянной плошке. Татаринов намазал икру на калач, попробовал и одобрительно кивнул, как кивают свидетелю, который наконец сказал правду. Шабли разлили по бокалам. Я пил понемногу. Голова мне сегодня была нужна ясная, хотя до утра ничего уже не случится.
