Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
Ксения Аркадьевна ела мало и больше смотрела. На купцов, на цимбалиста, на нас. Потом повернулась ко мне.
— Вы ведь были на Сахалине, доктор. Я читала Чехова. Там все так, как он пишет?
— Чехов был там летом и без японцев. В остальном так. Он врач и считал то, что нужно считать: детей, больных, сколько на поселенца приходится хлеба. С тех пор никто не удосужился пересчитать заново.
— Я давала девочкам отрывок, про детей на острове. Начальница потом сказала, что для второго класса это рано.
— Начальница права. Зато министерству было бы в самый раз.
Она засмеялась, коротко, и посмотрела на меня уже по-другому, как смотрят на человека, с которым можно разговаривать.
— Ксения Аркадьевна учит в гимназии на Песках, — сказал Татаринов. — Русский язык, второй класс. Двадцать восемь девиц девяти лет. Ужас! Я бы с ними ни за что не справился.
— Справиться с ними невозможно, — сказала Ксения. — Только хитрость и терпение.
Подали консоме с пирожками. Аня с Ксенией Аркадьевной заговорили между собой, сначала об институте. Аня рассказывала про препаровку и про прозектора, который спрашивает по одной мышце и смотрит на часы. Ксения Аркадьевна слушала, не морщась, и задавала вопросы по делу: сколько часов стоят у стола, чем пахнет в анатомическом театре, не мешает ли это потом обедать. Аня ответила, что первую неделю мешало, а потом перестало. Ксения Аркадьевна кивнула, будто именно такого ответа и ждала.
Потом Аня отложила ложку.
— Ксения Аркадьевна, можно я спрошу то, о чем мне хочется спросить с той минуты, как Вадим сказал, что Дмитрий Алексеевич женится?
— Спрашивайте.
— Как вы решились? Он ведь в три часа ночи уезжает на задержание со стрельбой. Он сам так говорит.
Татаринов поднял руки, будто сдавался, и откинулся на спинку стула. Ксения Аркадьевна подумала, прежде чем ответить.
— Мы с ним договорились. Если он не пришел к ужину, я не волнуюсь. Если к завтраку, тоже. Волноваться я начну, если он три дня подряд не придет к обеду.
— А завтрак? — спросил Татаринов.
— Завтрак не считается, вы его все равно не едите. — Она повернулась к Ане. — А в остальное время я читаю. У Эпиктета сказано, что огорчаться стоит только тем, что зависит от тебя. Его возвращение от меня не зависит, значит, и огорчаться не из-за чего.
— И это помогает?
— Через раз.
Аня засмеялась.
— У меня так же. Только я Эпиктета не читала. Я просто поехала следом.
— Это, по-моему, еще лучше Эпиктета, — сказала Ксения Аркадьевна. — Только у меня так не выйдет. Его на задержания с невестами не пускают.
Оркестр закончил очередной вальс, и купцы за длинным столом захлопали так, что зазвенела посуда. Принесли судака по-польски, с яйцом и растопленным маслом. Татаринов честно держал слово и рассказывал о чем угодно, только не о службе. О том, как его тетка в Твери двадцать лет судилась с соседом из-за межи, а когда выиграла, продала имение. О том, что на Невском теперь по вечерам больше городовых, чем извозчиков. Об этом, впрочем, он заговорил и сам себя оборвал, посмотрев на невесту.
— Расскажите лучше про калоши, — сказала Ксения Аркадьевна. — Это не служба, это анекдот, случившийся в реальной жизни. Его можно.
Татаринов отложил вилку и посмотрел на невесту, будто спрашивал разрешения еще раз.
— На Песках обокрали квартиру присяжного поверенного. Чисто, ни одного следа, замок цел, хозяин на даче. Только в передней остались чужие калоши. Свои вор, видимо, оставил, а хозяйские надел по ошибке, в темноте. Хозяйские новые, его старые. А на старых внутри, на подкладке, химическим карандашом выведено: «Гусев. Лиговка, трактир „Слон“». Чтобы в трактире не перепутали.
— И что?
— Взяли в трактире. В хозяйских калошах.
Засмеялись все, и я вместе со всеми, а сам тем временем прошелся в уме по передней на Можайской. Калоши Фогеля остались, где стояли. Шляпу я забрал со стула, это я помнил точно.
Аня поймала мой взгляд и чуть приподняла бровь. Я улыбнулся ей. Она отвела глаза.
Рябчиков подали в сметане, по одному на каждого, с брусникой. Метрдотель не соврал: лучше в Петербурге, наверное, и правда не было. К дичи подали бордо, и Татаринов долго держал бокал против света, но так ничего в нем и не увидел.
— А вы, доктор, теперь где? — спросил он. — На Тверскую, к Громову?
Ксения Аркадьевна посмотрела на него.
— Это не служба, — быстро сказал Татаринов. — Это светский интерес.
— Мне предложили отделение в Александровской больнице, — сказал я. — С января. Я пока думаю.
— Думайте быстрее. Хорошие места в Петербурге долго не лежат.
— Мне то же самое сказал главный врач.
— Значит, умный человек.
Ксения Аркадьевна покачала головой, но промолчала. О службе доктора уговора не было.
Пломбир принесли в высоких серебряных вазах, и вместе с ним шампанское. Татаринов встал с бокалом.
— За тех, кто возвращается к ужину.
Ксения Аркадьевна посмотрела на него снизу вверх и подняла свой бокал. Аня подняла свой, глядя на меня. Я выпил и подумал, что мысленно наполовину не здесь, а в квартире Фогеля.
К одиннадцати оркестр перешел на что-то медленное, купцы разошлись, и в зале стало тише. Счет метрдотель принес на подносе, сложенный пополам. Татаринов потянулся к бумажнику, и я накрыл счет ладонью.
— Уговор, Дмитрий Алексеевич.
— Взятка ужином, — вздохнул он. — Не первая в моей жизни, но самая вкусная.
Аня с Ксенией Аркадьевной ушли поправить шляпы. Мы с Татариновым вышли в вестибюль. Швейцар понес из гардероба наши пальто, медведь все так же держал поднос с перчаткой, за дверью на Конюшенной кричал извозчик, зазывая седока. Я подождал, пока швейцар отойдет.
— Дмитрий Алексеевич, мне нужно с вами встретиться. Завтра утром, непременно. Чем раньше, тем лучше. В идеале, даже до службы.
Он сразу перестал улыбаться и посмотрел на меня так же, как смотрел на Офицерской, когда разговор переходил к делу.
— Что-то случилось?
— Расскажу утром. Все расскажу. Сейчас наспех не хочу.
Он смотрел на меня несколько секунд, потом кивнул.
— Утром я дома. Кирочная, двадцать шесть, вы знаете. Жду с восьми. На Офицерскую поеду, когда вы уйдете.
* * *
Глава 23
Семён гладил на кухне свой новый сюртук. Портной прислал его позавчера в картонке и вложил записку: сукно английское, гладить следует через влажную ткань. Семён застелил кухонный стол простыней, намочил под краном полотенце и водил утюгом медленно, как водят рубанком по чистовой доске. После каждого прохода он поднимал рукав к окну и смотрел, не заблестело ли сукно.
День выходил насыщенный. В восемь меня ждал на Кирочной Татаринов, в двенадцать управление, а между ними надо было вернуться домой, переодеться и не опоздать. Опаздывать за орденом, наверное, можно, но проверять это на себе не хотелось.
Аня в институт не поехала. Анатомия у нее начиналась в восемь, к одиннадцати с Петербургской стороны она бы не вернулась, а ей еще предстояло одеться и что-то сделать с волосами. Сейчас она сидела в столовой в капоте, с косой через плечо, и повторяла по атласу мышцы бедра. Сегодня их будут спрашивать у других.
— Прозектор заметит, что меня нет, — сказала она, не поднимая головы. — И решит, что я испугалась портняжной мышцы.
— Скажи ему, что получала медаль.
— Думаешь, поверит?
— Думаю, у нас будут вещественные доказательства.
Я допил чай и поднялся. Аня наконец оторвалась от атласа.
— Передай Дмитрию Алексеевичу, что невеста у него лучше, чем заслуживает его образ жизни.
— Он и сам знает. Возможно, из-за этого очень страдает. В глубине души. Где-то очень глубоко.
— Пусть знает, что это знаю и я.
На Кирочную я пошел пешком. Идти было минут пятнадцать, а извозчики у Таврического сада в такой час дремали на козлах, и будить их было жалко. К тому же, пешая ходьба полезна для здоровья. Врачи так говорят, во всяком случае. Наверное, что-то знают.
