Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
У двадцать шестого дома дворник мел тротуар и посторонился, не поднимая головы. На втором этаже я позвонил в четырнадцатую квартиру, и открыл мне не Татаринов.
В дверях стояла Ксения Аркадьевна, в том же темно-сером платье, что вчера в «Медведе», и уже в шляпке.
— Доброе утро, доктор. Дмитрий Алексеевич в столовой. Доедает завтрак.
Вчера за ужином было объявлено, что завтрака он не ест. Но, видимо, ситуация изменилась.
Татаринов сидел за столом в жилете, без сюртука, над тарелкой с яичницей. Половина была съедена, и вид у него был такой, будто вторую половину ему предстояло доесть по приговору суда. Увидев меня, он поднялся и бросил салфетку на стол.
— Доктор! Видите, до чего дошло. Живу под надзором. Здоровый образ жизни, правильное питание. Как вы считаете, если кто-то начал питаться по-человечески, его еще нельзя назвать подкаблучником? Ответьте, ничего не скрывая. Я должен знать правду, какой бы горькой она не была.
— Вы живете под присмотром, Дмитрий Алексеевич, — поправила Ксения Аркадьевна. — Надзор у вас на службе. Это другое.
Татаринов поднял руки, будто сдавался, совсем как вчера в «Медведе». Ксения Аркадьевна взглянула на маленькие часы на черной ленте у пояса.
— В девять у меня диктант, — сказала она мне. — Двадцать восемь девиц, и половина пишет «корова» через «а».
— Если большинство пишет так, то, может, это и правильно? — Татаринов, подняв вилку, сделал потрясенное от собственного открытия лицо.
Ксения не отреагировала. К шуткам господина сыщика она явно уже привыкла.
Татаринову она велела доесть. Татаринов, приложив обе руки к сердцу, поклялся всем полицейским управлением. Ксения кивнула мне и ушла в переднюю. Татаринов пошел ее проводить. Вернулся он не сразу, видимо, поцелуи около дверей затянулись, а вернувшись, к яичнице больше не притронулся, поставив таким образом существование полицейского управления под угрозу.
Самовар на столе еще не остыл. Татаринов налил два стакана, взял оба и кивнул на дверь кабинета.
— Пойдемте туда.
Кабинет я помнил. Книжный шкаф, два кресла, письменный стол, заваленный бумагами со службы не хуже, чем на Офицерской. На стене фотография в рамке: Татаринов, совсем молодой, в парадном мундире и с лицом серьезным до смешного. Новой здесь была только карточка у чернильницы. С нее строго, будто собиралась диктовать, смотрела Ксения Аркадьевна.
Татаринов сдвинул папки, поставил стаканы на край стола, сел в кресло напротив меня и закурил.
— Ну, доктор. Вчера вы весь вечер ели рябчиков и рассказывали Ксении Аркадьевне про Чехова. А сегодня в восемь утра сидите у меня. Что случилось?
— Вы дали слово не говорить о службе.
Он коротко засмеялся и стряхнул пепел в медную пепельницу.
— Рассказывайте. По порядку.
Я и рассказал. Про второй разговор со старухой на Можайской, про двоих в темных пальто, которых она видела в щель, и про тайник, о котором она сказала одно слово и замолчала. Про лампу, которую мне собрал на заводе знакомый механик, и про знакомого, который умеет обращаться с замками. Про пятно под ковром, про клетки у печки без мышей, пустые ящики стола и тетрадь за щитом под окном. Под конец я сказал, что на Тверской в аптеке освободили шкаф, вымыли его с содой и держат пустым.
Татаринов слушал не перебивая. Папироса догорела у него до мундштука, и вторую он прикурил от первой.
— Кто открывал?
— Знакомый. Фамилию называть не буду. Надеюсь, вы меня поймете.
— И не надо. Слесаря из участка вы, я так понимаю, не приглашали.
И второй, когда я дошел до пятна:
— Сколько там, по-вашему, вытекло?
— Полтора литра, может быть, два. Треть всей крови, какая есть в человеке. После такого не встают и на хорошее место не уезжают.
Тетрадь я положил на стол поверх его бумаг. Татаринов развернул клеенку, раскрыл тетрадь посередине и стал читать, водя пальцем по строчкам.
— По-немецки я читаю, как гимназист на экзамене, — сказал он, не поднимая головы. — Медленно, зато до конца.
Читал он долго. На записи от десятого июля палец остановился. Потом закрыл тетрадь, положил на нее ладонь и посидел так, глядя на карточку у чернильницы и, кажется, ее не видя.
— Значит, так, — сказал он наконец. — Ночью. С отмычкой. В чужую запертую квартиру, втроем, по предварительному уговору. И вышли, между прочим, не с пустыми руками. — Он постучал пальцем по клеенке. — Молодец, доктор. Нет, я серьезно, молодец. Из вас бы вышел отличный полицейский.
Он затушил папиросу о край пепельницы.
— А по существу вы все сделали правильно. Есть у нас присказка, которую в инструкциях не печатают. Гласит она следующее: чтобы раскрыть преступление, иногда его приходится совершить. Вслух ее, правда, произносить не любят.
— А я ничего не слышал.
— Вот и прекрасно. — Он откинулся в кресле. — Теперь слушайте, что у нас выходит. Вчера у вас был немец, который не то уехал, не то нет. Сегодня у вас убийство. Человека убили у собственного стола, тело вынесли, ковер унесли, пол отмыли, а наутро прислали в лабораторию записку, нарисованную по карандашу. И это еще полдела.
Он кивнул на окно, туда, где за крышами была Тверская.
— Вторая половина будет стоять в аптечном шкафу. Мазь, которая сушит рану и, если верить вашему немцу, бьет по нервам. Два дела, доктор, и одно держится за другое.
— Думаю, начинать надо с убийства. Мази пока ещё нет. Что она из себя представляет, толком неизвестно. Пользоваться ей еще не начали, упрекнуть Громова и его друзей за это не получится.
— Начинать надо с головы. — Татаринов взял со стола карандаш и повертел его в пальцах. — Но, допустим, я сегодня пойду к начальству и начну обычным порядком. Следователь, товарищ прокурора, обыск на Можайской с понятыми, допрос дворника, допрос Краузе, допрос старухи, которая вместо показаний запоет и всех напугает. Через два дня все справедливо подозреваемые об этом узнают.
Он помолчал и снова покрутил карандаш.
— Тогда ваши М. и Т. уедут отдыхать куда-нибудь в Ниццу или поближе, в зависимости от того, сколько денег им дадут. Громов скажет, что препарат еще не готов, и отложит испытания. Опознание с сумасшедшей — так себе процедура, даже если она сможет кого-то опознать. У нас останутся пятно, которое видно только под вашей лампой, и тетрадь, про которую защитник скажет, что она ничего не доказывает. Нет, доктор. Обычным порядком тут нельзя. Спугнем их, и они затаятся так, что мы ничего не сделаем.
— А пока мы ждем, через месяц у кого-нибудь на Тверской затрясутся руки.
— Ждать никто не собирается. Я сказал, что обычным порядком нельзя. Это не значит, что никаким. — Он положил карандаш. — Надо подумать, как сделать правильно. Не по правилам, а правильно. Это разные вещи.
Он придвинул к себе записную книжку и раскрыл ее на чистой странице.
— Вашими М. и Т. я займусь сегодня же. Профессор по ночам к химикам не ездит, барон тем более. Но у профессора есть ассистенты, у Ратникова поверенные и приказчики, у барона управляющие, секретари и прочие люди. Двое в темных пальто и с инициалами М. и Т. где-то служат и где-то получают жалованье. Посмотрим, у кого из этой компании такие буквы.
Он записал что-то в книжку и закрыл ее.
— Сегодня я подумаю, как к этому подступиться. Встречаемся завтра в двенадцать, в подвале на Пятой Рождественской. К тому времени, думаю, я скажу вам, что делать дальше.
— Хорошо.
Он встал. Я завернул тетрадь в клеенку.
— А пока ничего не делайте. На Можайскую не ходите, к Краузе тоже. Тетрадь по городу в кармане не носите. — Он прищурился. — А про шкаф вам кто рассказал? Не Громов же.
— Свой человек.
— Тогда пусть ваш человек смотрит и молчит.
— Я ему уже сказал.
— Скажите еще раз. Лишним не будет. И лампу вашу не разбирайте.
Выходили мы вместе. В передней он надел сюртук, пальто и котелок, взял трость и глянул в зеркало. Из зеркала посмотрел тот Татаринов, которого знают в сыскном: щеголь с хитрым самоуверенным лицом. На лестнице он придержал меня за локоть.
