Петербургский врач 11 (СИ) - Воронцов Михаил (бесплатные онлайн книги читаем полные TXT, FB2) 📗
— И вот еще что, доктор. Кто убил химика ради мази, тот ради той же мази может убить и доктора. Ходите пока по светлым улицам.
— В ноябре в Петербурге таких нет.
— Тогда хотя бы по людным.
Извозчика Татаринов взял у ворот, а я пошел домой пешком.
Фогеля мне было очень жаль. Я ни разу его не видел и не знал, но человека по работе узнаешь не хуже, чем по лицу. Фогель взял контрольную мышь. Когда первая пара показалась ему случайностью, он взял вторую. Он проверял чистоту образца, не доверял сам себе и после каждого вывода ставил вопросительный знак.
Будь Фогель плохим химиком, он бы ничего не заметил. Будь он плохим человеком, заметил бы и промолчал. Сидел бы сейчас на Рузовской над своими колбами и получал от барона хорошие деньги. А он нашел проблему и не стал молчать, и за это его убили.
Тело, наверное, искать бесполезно. Прошло время, а в Петербурге хватает мест, где человека не найдут: Обводный, Нева, взморье, яма в лесу. И все-таки найти его хотелось, и похоронить как полагается.
Дома все были при деле. Семён в новом сюртуке стоял посреди передней, руки по швам, а Аня, уже причесанная, обходила его кругом и одергивала то полу, то рукав. Сюртук сидел хорошо. Семён смотрел в стену так, как смотрят в строю, когда мимо идет начальство.
Диалог между Аней и Семёном шел примерно такой.
— Тесно, Анна Николаевна. Под мышками.
— Это не тесно, это по фигуре. По сути то же самое, но звучит лучше.
— Тесная какая-то у меня фигура!
— Это вы ей скажите, не мне!
— Ну что там Дмитрий Алексеевич? — спросила меня Аня.
— Велел кланяться. А Ксения Аркадьевна просила передать, что она с тобой согласна. Только ему этого не говорит, ему вредно.
Аня засмеялась и снова взялась за Семёнов рукав.
Тетрадь я спрятал в кабинете, на верхней полке, за книгами, которые давно не открывал, и позвал Семёна показать, где она лежит. Он посмотрел, кивнул и вернулся в переднюю страдать под мышками.
Ордена с весны лежали в комоде, каждый в своей коробке. Аня вынула их сама и разложила на столе в спальне, пока я одевался. Владимира с мечами и Станислава она приколола мне на грудь, долго примериваясь, чтобы висели как положено. Анну полагалось носить на шее. Аня продела ленту мне под воротник, завязала, отступила на шаг и посмотрела, не съехал ли крест.
— Анна на шее, — сказала она. — Как у Чехова.
— У Чехова это кончилось нехорошо.
— Там все персонажи дураки.
Ответ понравился нам обоим.
Она поправила мне воротник, хотя он сидел как надо, и рук не убрала. Я накрыл ее ладони своими, и так мы стояли, пока Семён не уронил что-то загромыхавшее.
Оделась Аня за четверть часа. Платье она выбрала строгое, темно-синее, без кружев на груди, чтобы медали было на чем держаться.
Повозку Семён нанял с вечера, на том же извозчичьем дворе на Лиговке.
В управлении нас ждали. Столоначальник в очках встретил нас на площадке второго этажа, сверился с листком, будто мог нас с кем-нибудь перепутать, и повел по коридору в зал.
Зал был в три окна, с длинным столом под зеленым сукном посередине и портретом государя во весь рост над председательским креслом. Вдоль стен стояли венские стулья. На столе лежала стопка папок, и рядом с ней стояли три коробки, одна побольше, две поменьше. Народу собралось человек двенадцать: чиновники управления и двое военных врачей в кителях. Награждать сегодня, как выяснилось, будут только нас троих. Остальные из сахалинского списка либо остались на острове, либо получат свое в Хабаровске. Аня, узнав об этом, немного занервничала. В толпе было бы проще.
Рядом с креслом стоял сухой, гладко выбритый чиновник лет пятидесяти, в вицмундире, застегнутом на все пуговицы, и держал в руках папку. На нас он смотрел вежливо и без всякого интереса.
Сперанский вошел, когда часы в углу начали бить двенадцать. Седой, усталый, в мундире, со звездой на груди. Он пожал мне руку, поклонился Ане, а потом, подумав, подал руку и Семёну. Семён пожал ее так осторожно, будто боялся раздавить.
— Господа, — сказал Сперанский, и в зале стало тихо. — Говорить я не мастер, да здесь и не нужно. Остров Сахалин остался за Россией. Немалая доля в этом принадлежит людям, которые не стреляли, а лечили. Читайте.
Столоначальник поправил очки и прочел по бумаге внятно и без выражения, как прочел бы ведомость:
— «Высочайшим приказом, за отличия в делах против японцев на острове Сахалине, всемилостивейше пожалован лекарь, коллежский асессор Дмитриев Вадим Александрович орденом Святого Великомученика и Победоносца Георгия четвертой степени».
Дальше он прочел про Аню и про Семёна. Сестре милосердия Российского общества Красного Креста Анне Дмитриевой пожалована была серебряная медаль с надписью «За храбрость», для ношения на груди на Георгиевской ленте. Такую же медаль получал Семён Лутков, состоявший помощником заведующего врачебно-санитарной помощью острова. Семён стоял, чуть повернув голову, чтобы слышать правым ухом. Услышав свою фамилию, он вытянулся еще больше, хотя больше, казалось, было некуда.
Сперанский взял из большой коробки крест: белая эмаль, лента в черную и оранжевую полосу. Приколол он его мне сам. Крест оказался легче, чем я думал.
— Ляпунов писал о вас так, как генералы пишут о начальниках своих штабов, а не о врачах, — негромко сказал Сперанский. — Носите.
Медаль для Ани он вынул из коробки, подержал на ладони и протянул не ей, а мне.
— Приколоть ее, сударыня, я предоставлю доктору. У меня руки к дамским булавкам не приучены.
Аня стояла смирно и смотрела поверх моего плеча на портрет государя. Булавку я провел в сукно только со второго раза, придерживая ткань изнутри двумя пальцами. Пальцы, которые недавно придерживали чужое сердце, теперь никак не могли попасть булавкой в платье собственной жены.
— Николаевский госпиталь доносил мне о вашем пункте, сударыня, — сказал Сперанский Ане. — Такие донесения я получаю нечасто.
Аня немного покраснела.
К Семёну Сперанский подошел сам.
— Лутков. Это вы растили лекарство в бане?
— Я, ваше превосходительство. Больше негде было.
Сперанский приколол медаль к новому сюртуку, отступил на шаг и посмотрел на нее, как смотрят на вещь, которую наконец повесили на место. Семён глядел поверх его плеча в окно.
Сухой чиновник раздал нам грамоты, каждому в руки, с поклоном, одинаковым для всех троих. Военные врачи подошли поздравить. Столоначальник пожал мне руку и сказал свое «желаю здравствовать, господин коллежский асессор».
Уже у дверей Сперанский меня задержал.
— А с лечебницей вашей что? Управа вас вернула?
— Берут обратно, дополнительным сверхштатным. Только мне предложили другое место. Хирургическое отделение в Александровской больнице, с января.
— У Денисова? — Сперанский кивнул. — Хорошее место. Если в управе опять что-нибудь застрянет, вы знаете, где меня найти.
На лестнице Семён остановился, посмотрел на медаль у себя на груди, потом на меня.
— А денег, выходит, за медаль и правда не взяли, — сказал он.
Дома Семён поставил самовар, не снимая сюртука.
Аня достала из буфета варенье и лимон, Семён сбегал в булочную на углу за сдобным кренделем с изюмом. Сели в столовой втроем. Праздник вышел семейный: самовар, крендель, грамоты стопкой на буфете и пустые коробки рядом, потому что все, что в них было, теперь было на нас.
Семён пил чай вприкуску и сидел прямо, чтобы не помять сюртук.
— У нас в полку фельдфебель был с такой медалью, — сказал он. — За Карс. Мы его боялись больше ротного. Ротный накричит и уйдет, а фельдфебель с медалью встанет и смотрит. Ничего не скажет, а стоишь перед ним как голый.
— Теперь и тебя будут бояться, — сказал я.
— Кто? Огарков?
— Огаркову покажете? — спросила Аня.
— Не покажу. Он сразу спросит, какой пробы серебро, а потом капнет кислотой проверить.
Аня засмеялась. Она сидела рядом со мной и время от времени трогала медаль пальцами, будто проверяла, на месте ли. Потом нахмурилась.
