Зимние истории - Монтгомери Люси Мод (книги онлайн полностью бесплатно .TXT, .FB2) 📗
С этими словами она грациозно опустилась на атласный диван и обратила ко мне свое прекрасное лицо. Я напрягла свои слабенькие умственные способности и стала рассказывать ей то, о чем мне и знать-то не полагалось: о том, как много поколений назад один из Монтрессоров покрыл позором себя и свое имя, а когда вернулся домой к матери, она встретила его в этой самой Красной комнате и осыпала насмешками и упреками, забыв, чьей грудью он вскормлен; и тогда он, обезумев от стыда и отчаяния, вонзил себе нож в сердце и умер. А его мать сошла с ума от мук раскаяния и до самой смерти просидела в Красной комнате взаперти, как в тюрьме.
Рассказывала я эту историю с пятого на десятое, так, как слышала от тети Элизабет, которая и не догадывалась, что я слушаю и понимаю. Алисия выслушала до конца и сказала только, что это история, достойная Монтрессоров. Что меня возмутило: я ведь тоже была из рода Монтрессор и гордилась этим.
Но Алисия успокаивающе взяла мою ладонь в свою и сказала:
– Маленькая Беатрис, если завтра или послезавтра эти холодные, гордые женщины скажут тебе, что Алисия была недостойна твоей любви, – скажи мне, поверишь ли ты им?
Я, памятуя то, что видела в голубой гостиной, промолчала – не могла же я лгать. Тогда Алисия с горькой улыбкой отбросила мою руку и легким движением взяла со стола маленький кинжал с рукояткой, украшенной драгоценными камнями.
Мне он казался опасной игрушкой, и я так и сказала, на что Алисия улыбнулась и провела белыми пальцами по тонкому блестящему лезвию – так, что у меня по коже побежали мурашки.
– Один маленький удар вот этим, – сказала она, – один маленький удар – и сердце перестанет биться, усталый мозг успокоится, губы и глаза больше никогда не будут улыбаться! Это было бы быстрым избавлением из всех трудностей, моя Беатрис.
Я, ничего не понимая, но вся дрожа, стала умолять ее убрать кинжал, что она и сделала с небрежным видом, а затем, взяв меня рукой под подбородок, повернула мое лицо к себе.
– Маленькая Беатрис, девочка с серьезными глазами, скажи мне честно: очень ли ты огорчилась бы, если бы тебе больше никогда не пришлось сидеть с Алисией в этой самой Красной комнате?
Я от души ответила, что очень, радуясь, что могу сказать это с полной искренностью. Тогда ее лицо смягчилось, и она глубоко вздохнула.
Потом она открыла старинную шкатулку с инкрустацией и вынула оттуда сверкающую золотую цепочку – на редкость искусной работы, с тонким узором. Она надела эту цепочку мне на шею и, не желая слушать благодарности, ласково приложила руку к моим губам.
– А теперь иди, – сказала она. – Но прежде чем ты уйдешь, маленькая Беатрис, окажи мне одну любезность – возможно, я больше никогда тебя ни о чем не попрошу. Я знаю, что твоим родственникам – этим холодным Монтрессорам – нет до меня никакого дела, но, несмотря на все мои недостатки, я всегда была добра к тебе. Поэтому, когда наступит завтрашний день и тебе скажут, что Алисия хуже чем мертва, не вспоминай обо мне с одним только презрением, прояви немного сочувствия – я ведь не всегда была такой, как сейчас, и, может, никогда бы не стала такой, если бы рядом со мной всегда была такая девочка, как ты, с которой я могла бы остаться чистой и невинной. И я хочу, чтобы ты хоть раз обняла меня за шею и поцеловала.
И я обняла ее и поцеловала, сильно удивленная ее тоном – в нем была странная нежность и какая-то безнадежная тоска. Затем она мягко вывела меня из комнаты, и я сидела, погруженная в раздумья, у окна в холле до глубокой ночи – и то была страшная ночь, темная, штормовая. Я подумала: как хорошо, что дяде Хью не надо возвращаться в такую бурю! Но не успела эта мысль улетучиться у меня из головы, как дверь распахнулась, и дядя вошел в прихожую – в мокром плаще, сбившемся от ветра, в одной руке хлыст, словно он только что соскочил с лошади, а в другой – что-то похожее на смятое письмо.
Лицо у него было темнее ночи, и он не обратил на меня никакого внимания, когда я побежала за ним с эгоистичной мыслью о сладостях, которые он обещал мне привезти, – впрочем, и мне стало не до того, когда я оказалась у двери Красной комнаты.
Алисия стояла у стола, в капюшоне и плаще, словно собралась в дорогу, но вот капюшон соскользнул, и из-под него показалось лицо, белое как мрамор – все, кроме гневных глаз, в глубине которых пылали страх, вина и ненависть, и она вскинула руку, словно хотела оттолкнуть мужа.
Дядя же остановился прямо перед ней, и я не видела его лица, но голос у него был тихий и пугающий, а слов, которые он произнес, я тогда не понимала и только много после узнала их значение.
Он стал осыпать ее грязными, уничижительными насмешками, обвинениями, что она хотела сбежать с любовником, клятвами, что теперь уж ничто не удержит его от расправы, и другими угрозами, ужасными и свирепыми.
Алисия не произносила ни слова, пока он не закончил, и только тогда заговорила, но я не поняла, что она сказала, знаю только, что в ее словах были ненависть и дерзкий вызов и что она бросала мужу самые дикие обвинения, которые можно измыслить только в безумии.
И даже теперь она противилась его попыткам удержать ее от побега, хоть он и сказал, что, если она переступит этот порог, это будет означать для нее смерть: он был оскорблен, в отчаянии и не мог думать ни о чем, кроме своего позора.
Тогда она шагнула вперед, словно хотела пройти мимо него, но он схватил ее за белое запястье. В ярости она обернулась к нему, и я увидела, как ее правая рука украдкой потянулась за спину, к столу, где лежал кинжал.
– Пусти меня! – прошипела она.
И он ответил:
– Не пущу.
Тогда Алисия развернулась и ударила его кинжалом – и никогда в жизни я не видела такого лица, какое было у нее в этот миг.
Дядя тяжело рухнул на пол, но даже мертвым не выпустил ее, так что ей пришлось вырываться – с криком, который до сих пор звенит у меня в ушах по ночам, когда ветер завывает над залитыми дождем болотами. Она пронеслась мимо, не взглянув на меня, бросилась бежать по коридору, словно зверь, спасающийся от погони, и я услышала, как глухо захлопнулась за ней тяжелая дверь.
Что до меня, то я стояла, глядя на мертвеца, потому что не могла ни двигаться, ни говорить, и мне казалось, что я вот-вот умру от ужаса. После этого я уже ничего не помнила, да и в себя пришла только спустя много дней – в постели, пылающая в жару, едва ли не при смерти.
Когда же призрак смерти отступил, мой дядя Хью уже давно лежал в сырой земле, и суматоха поисков виновницы – его жены – почти улеглась: об Алисии не было ни слуху ни духу с тех пор, как она бежала из страны с любовником-иностранцем.
Когда ко мне окончательно вернулась память, меня стали расспрашивать о том, что я видела и слышала в Красной комнате. И я рассказала им, как могла, хотя меня очень мучило то, что никто не отвечал на мои вопросы – только велели лежать смирно и не думать об этом.
Потом моя мать, крайне обеспокоенная моими приключениями – и впрямь весьма тяжелыми для ребенка, – увезла меня домой. Она не позволила мне оставить у себя цепочку Алисии и каким-то образом от нее избавилась – не знаю, каким именно, да и не особенно этим интересовалась: один вид этой цепочки вызывал у меня отвращение.
После этого я много лет не бывала в Монтрессор-Плейс, а Красную комнату больше никогда не видела: миссис Монтрессор велела снести старое крыло, сочтя, что связанные с ним печальные воспоминания – слишком мрачное наследие для новых Монтрессоров.
Вот так, внученька, и заканчивается эта печальная история, и ты не увидишь Красную комнату, когда на будущий месяц поедешь в Монтрессор-Плейс. Но ласточки все так же гнездятся под карнизом… Не знаю, сумеешь ли ты понять их язык, как понимала я.
Рождественская оплошность
– Завтра Рождество, – ликующе возвестил Тедди Грант, сидевший на полу и мужественно сражавшийся с упрямым шнурком: тот был весь в узелках, давно лишился металлических наконечников и ни в какую не желал проходить в дырочки на залатанных ботинках. – Вот здорово-то! Ура!
