Корсет, долги и никакого кофе! - Лив Татьяна (книги онлайн бесплатно серия .txt, .fb2) 📗

Он знает, поняла Маша. Или догадывается.

— Отец Вильгельм, — сказала она медленно, — если бы вы заметили, что человек изменился... сильно изменился... что бы вы подумали?

— Я бы подумал, что этому человеку понадобилась помощь. — Он поставил чашку. — И предложил бы её.

— Даже если этот человек не может объяснить, что именно изменилось?

— Тем более. Объяснения — это для ума. А помощь — для души. Я служу душам, а не ума́м.

Пауза затянулась. Маша смотрела в свою чашку, подбирая слова. Потом решилась:

— Мне нужна помощь с грамотностью. В деревне почти никто не умеет читать. Я хочу со временем открыть школу, но для начала — хотя бы научить считать и писать тех, кто работает в поместье. Вы согласились бы учить?

Отец Вильгельм просиял.

— Я ждал этого вопроса двадцать лет, дитя моё. С тех пор, как ваш дед отказался тратить деньги на «крестьянскую дурь». Конечно, я согласен.

— Бесплатно не прошу. Поместье заплатит зерном для храмовой пекарни. Мы кормим сирот. Этого достаточно.

— Договорились.

Отец Вильгельм поднялся, но у двери задержался.

— Миледи, — сказал он уже другим тоном, более тёплым, — если когда-нибудь захотите поговорить не о делах — о том, что тревожит, о чём не расскажешь другим, — приходите. Я умею слушать.

Он помолчал и добавил тихо:

— Вы не первая, кого жизнь поставила на место другого человека. Такое случается. Редко, но случается. И те, кто выдерживает, обычно делают много добра.

Маша не нашлась что ответить. Когда дверь закрылась, она выдохнула так, будто только что сдала экзамен. Священник знал. Или догадывался. Или — и это было наиболее вероятно — просто был мудрым стариком, который многое видел и привык принимать людей такими, какие они есть.

Артефакт мигнул: «Рекомендация: принять предложение. Отец Вильгельм — потенциальный союзник высокой лояльности. Угроза разоблачения — минимальна».

— Ты иногда пугаешь меня, — сказала Маша книге.

«Принято к сведению», — ответила та.

К вечеру Томас принёс список крестьянских недоимок. Маша просмотрела его и прищурилась.

— Томас, вы серьёзно? Сумма общих недоимок — сорок крон? Три дня назад вы говорили, что никто не считал. Теперь вдруг точная цифра.

— Так я... посчитал, — Томас вспотел. — Как вы велели.

— Посчитали вы хорошо. Только есть нюанс. — Маша открыла артефакт, где уже была сведена таблица. — Крестьяне говорили, что платили в последние годы кто зерном, кто шкурами, кто отработками. Общая стоимость — примерно сто двадцать крон. А в ведомостях значится, что от них поступило на семьдесят. Куда делись ещё пятьдесят?

Томас молчал. Лоб его блестел.

— Я не требую ответа сейчас. Но завтра я жду полной выверки за последние три года. Если найдётся разница, мы вместе подумаем, как её восполнить. Без суда. Пока.

— П-понял, миледи.

— Идите.

Она посмотрела ему вслед. Томас шёл, чуть ссутулившись, — человек, которому только что дали последний шанс.

Томас вышел из кабинета и привалился спиной к стене коридора. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали. Он дошёл до своей каморки под лестницей — тесной, с одним окном, заставленной сундуками с бумагами — и сел на топчан. Достал из-за пазухи мятый листок с цифрами. Тысяча сто сорок крон за пять лет. Не всё сразу — понемногу, где приписка в ведомости, где сговор с поставщиком. Мелочи складывались в сумму, которая теперь висела на нём, как мельничный жёрнов.

Он вспомнил глаза баронессы — сегодня, когда она сказала «я знаю, что вы воровали». Не гневные. Не истеричные. Холодные. Такие глаза были у графского судьи, который сорок лет назад приговорил его отца к рудникам. Но она пощадила. Дала шанс. Почему?

Прежняя Мира расплакалась бы, простила и забыла через день. Новая считала каждую монету и смотрела так, будто видела его насквозь.

Можно было бежать. Собрать вещи, оседлать лошадь, уехать в соседнее графство. Но кому нужен пятидесятилетний управляющий с тёмным прошлым? Можно было попытаться подделать бумаги — но новая баронесса чуяла подделку за милю.

Оставался третий путь — тот, о котором она сказала сама: «отработаете». Томас не был злым человеком. Жадным — да. Слабым — конечно. Когда прежняя баронесса не проверяла счета, соблазн оказывался сильнее совести. Теперь поводов не будет.

Он достал чистый лист и начал писать — сам, без приказа, впервые за много лет. «Список крестьянских недоимок. Полный. Без утайки...» Рука дрожала, перо скрипело, но буквы ложились ровнее обычного. Он писал и думал о том, что, может быть, именно этого ему и не хватало все эти годы — кого-то, кто пришёл бы и сказал: «Хватит. Дальше — только честно». Кого-то вроде новой баронессы. Кого-то, кого он боялся. И уважал.

Вечером Маша сидела в кабинете и пересматривала карту. Жёлтые контуры озимых теперь казались не просто предложением артефакта, а настоящим планом. Если посеять там, где влага от реки, урожай будет лучше. Если ввести севооборот — поля перестанут истощаться. Если починить мельницу — крестьяне повезут зерно к ней, а не к соседям.

Три «если». Три направления удара.

Элис заглянула в дверь:

— Миледи, ужинать. Матильда бранится — вы опять опаздываете.

— Иду, — Маша закрыла книгу. — Элис, скажите, а в деревне многие умеют читать?

— Почти никто. Только отец Вильгельм, старейшина Гордей и ещё сын мельника — он в городе учился. А зачем вам?

— Хочу, чтобы все умели.

Элис моргнула.

— Все? Крестьяне?

— Все.

— Но... зачем крестьянину читать, миледи? Ему пахать.

— Затем, что грамотный крестьянин не подпишет кабальный договор по незнанию. Грамотная кухарка не ошибётся в расходах. Грамотный кузнец прочитает чертежи. — Маша встала. — И вообще, Элис, в моём... в общем, там, где я училась, образование — это право, а не привилегия.

Элис задумалась, потом кивнула:

— А меня научите?

— А меня научите?

— Научу. Прямо сейчас и начнём. Садитесь.

Элис округлила глаза, но послушно опустилась на стул рядом с письменным столом. Маша достала чистый лист пергамента, перо, чернильницу и крупными буквами вывела: «А, Б, В».

— Это алфавит. Буквы. Из них складываются слова. Ваше имя — вот, смотрите: Э-Л-И-С.

Она написала имя горничной отдельно. Элис смотрела на буквы как на магические руны — с восторгом и ужасом пополам.

— Моё имя, — прошептала она. — Я могу его прочитать.

— Можете. А теперь попробуйте сами написать. Вот перо.

Элис взяла перо так, будто это была змея — осторожно, двумя пальцами, явно не зная, с какой стороны за него браться. Первая попытка вывела «Э» размером с кулак и заляпала чернилами пол-листа. Вторая — уже лучше. К пятой букве «Э» стала почти ровной. Когда дошло до «Л», Элис вспотела, но не сдалась.

— У меня получается, — сказала она шёпотом, в котором звенело неверие. — Миледи, у меня правда получается!

— Конечно, получается. Вы способная.

Элис дописала своё имя до конца и уставилась на кривоватые, но узнаваемые буквы. Потом вдруг всхлипнула.

— Я... я никогда не думала, что смогу. Дочка мельника — и читает. Отец говорил, что это не для нас.

— Отец ошибался, — сказала Маша. — Через месяц вы сможете прочитать всё, что захотите. Любовные письма, например.

Элис вспыхнула и захихикала сквозь слёзы.

— Ой, миледи, скажете тоже...